Имя в барьере

Глава 2: Зачёт для незаметных

Каша на ужин оказалась не просто старой. Она явно помнила людей, которые её варили, и не всех вспоминала добром.

Утром она вернулась ко мне в виде тяжести под рёбрами, лёгкой злости на мир и Шевиного голоса:

— Рута. Если ты умерла, скажи сейчас. Я заберу твою кружку.

Я открыла один глаз.

Шева стояла у моей кровати уже в сапогах, с мокрой косой и выражением человека, который успел подраться с умывальником и победил по очкам. В руках у неё была моя дорожная кружка.

— Мёртвые обычно не возражают против грабежа, — сказала я.

— Значит, живая. Вставай. Первый колокол был.

Я села и сразу вспомнила, где нахожусь. Северное общежитие, комната 4-17, чужое имя под языком, документы под доской пола и стена за окном. Она с утра выглядела приличнее меня: тёмная, молчаливая, без следов сна на лице. У стен вообще нечестное преимущество.

— Зачёт через сколько?

— Через половину колокола. Первый был, второй уже точит зубы.

— Колокола здесь с зубами?

— Тут всё с зубами. Академия не любит разнообразия.

Я умылась холодной водой из кувшина. Вода пахла камнем и чужими зубами. Перчатки лежали на стуле аккуратно, будто за ночь обсуждали мою судьбу и решили пока не доносить. Я надела их медленно, проверяя швы на запястьях. Правая ладонь под кожей всё ещё помнила ворота.

С... ай...

Я сжала пальцы.

— Не любишь утро? — спросила Шева.

— Я люблю утро. На расстоянии.

— Тогда держись ближе к середине строя. Первых вызывают раньше.

— Ты это знаешь или продаёшь?

— Сейчас дарю. После завтрака цены вырастут.

Завтраком называли ломоть серого хлеба, тёплую воду и маленький сырник, который, вероятно, был сырником до поступления в Академию. Студенты ели на ходу. Лестница гудела от шагов, кто-то ругался с застёжкой, кто-то повторял формулы под нос, один парень тащил за собой сундук и утверждал, что это не сундук, а семейный прибор. Сундук возражал ударами о ступени.

Эвран ждал у выхода из общежития с дощечкой в руках. На дощечке шевелился список имён. Моё новое имя ползло в середине, как порядочный червяк в яблоке.

— Новички Первого Ранга, — сказал Эвран, не повышая голоса. Коридор почему-то услышал. — Испытательный двор. Сумки не берём. Амулеты, домашние талисманы, бабушкины нитки на удачу, проклятые пуговицы и семейных духов оставляем в комнатах.

— А если семейный дух сам пошёл? — спросил кто-то сзади.

— Тогда пусть сдаёт зачёт за вас. Но рейтинг получит он.

Шева фыркнула мне в плечо.

Мы вышли в утренний двор. Воздух был такой холодный, будто Академия экономила тепло на живых и тратила всё на камень. Чаши с водой у плит стояли ровные, гладкие. В одной вода крутилась против ветра. Студенты обходили её широкой дугой, и я решила не проявлять научного интереса. В первый учебный день научный интерес часто выглядит как желание умереть с вопросительным выражением лица.

Испытательный двор находился за стеклянной галереей. Стекло было мутным, с тонкими нитями внутри, и отражало не лицо, а какие-то неудачные намерения. За ним висела доска рейтинга: пустая, тёмная, с рядами латунных гнёзд для имён. Рядом стояла вторая доска поменьше, накрытая серой тканью.

Я заметила ткань раньше, чем большинство заметило рейтинг.

Плохая привычка. В Академии всё, что накрыто, обычно либо запрещено, либо скоро начнёт считать тебя без спроса.

На дворе разметили круги. Внешний круг для ожидания, четыре малых круга для стихийных проб, узкая полоса с чёрным песком для защитных контуров. У дальней стены стояли три преподавателя и два старших студента с журналами. Один из студентов был Эвран. Второй сидел за высоким столом, на котором лежали линейки, медные иглы, катушка тонкой проволоки и журнал с кожаной застёжкой.

Над столом висела табличка: **Дайр Ренк. Технический учёт. Не трогать приборы руками, глазами, семейным влиянием.**

Дайр Ренк выглядел так, будто табличку написал сам и жалел только о том, что не добавил штраф за дыхание над чернилами. Тёмные волосы, строгий воротник, тонкие пальцы, чернила на указательном и маленькая серебряная цепочка у манжеты. Он поднял взгляд на нас, задержался на Шевиных сапогах, на моих перчатках, на списке у Эврана и вернулся к журналу.

— Это кто? — тихо спросила я.

— Ренк, — сказала Шева, кивнув на табличку. — Судя по столу, технический отличник. Смотрит на людей так, будто они плохо закреплённые схемы.

— Приятная черта.

— Удобная. Пока ты не схема.

Эвран хлопнул дощечкой по ладони.

— Правила зачёта коротко. Первый блок: базовая стихия. Второй блок: устойчивость контура. Третий блок: защитная реакция. Четвёртый блок случается с теми, кто решил, что первых трёх мало для позора.

— Дуэли? — спросил широкоплечий парень у края круга.

— Малые проверки. Слово «дуэль» любят люди, которые ещё не платили за разбитые окна.

У дальней стены кто-то рассмеялся. Парень рядом с ним не смеялся. Высокий, светловолосый, в форме, которая сидела слишком хорошо для учебного двора. На рукавах — аккуратная вышивка, не броская, но дорогая. Он стоял чуть в стороне, будто место само освобождалось вокруг него и извинялось за пыль.

На его жетоне было выгравировано: **Бреск Таль**.

Я знала эту фамилию. Не потому что изучала всех будущих неприятностей по списку, хотя теперь жалела, что не завела такой привычки раньше. Дом Таль несколько лет подряд давал Академии верх рейтинга, королевских адъютантов и людей, которые умели говорить «родовая ответственность» так, будто это чужая вина. В документах Руты Мереч о таких домах не писали. Бедные училища вообще редко пишут о тех, кто наступает им на пальцы.

Бреск посмотрел на нас с Шевой.

— Новеньких много, — сказал он приятным голосом. — В этом году Академия решила пополнить первый ранг сочувствием?

Шева повернула голову.

— Это когда тебя терпят бесплатно?

У нескольких студентов лица стали счастливыми и испуганными одновременно. Эвран медленно поднял взгляд от списка.

— Таль, если тебе нужен круг для проверки остроумия, подай заявку. Я с удовольствием поставлю тебя после сундука из северного общежития.

— Я просто приветствую переводных.

— Твои приветствия обычно требуют ремонта. Начнём зачёт.

Меня вызвали не первой и не последней. Именно там, где я хотела: в скучной середине, между девушкой, которая заставила воду подняться красивой спиралью и потом уронила её себе в сапог, и мальчишкой с таким злым огнём, что преподаватель попросил его думать о мокрой тряпке.

— Мереч Рута, — сказал Эвран.

Имя отозвалось легче, чем вчера. Это было плохо. Чужие вещи опасны не тем, что жмут, а тем, что разносятся.

Я вошла в первый малый круг.

Преподавательница у стола не представилась. У неё были серебряные зажимы на рукавах и лицо человека, который за утро уже видел тринадцать даров, два обморока и одну попытку объяснить пожар семейной традицией.

— Базовая стихия. Без украшений.

Без украшений я умела. Украшения требуют веры в зрителей.

Я подняла ладонь и выстроила серый контур, как было записано в бумагах Руты: устойчивый, слабый, с земным оттенком. Не слишком чистый. Немного дрожащий на краю. Я добавила лишнюю петлю в нижний узел, чтобы преподавательница увидела деревенскую школу и усталого наставника, который однажды сказал: «И так сойдёт, если никто не умрёт».