Имя в барьере

— Рука, — сказал проверяющий.

Я убрала ладонь. Перчатку надела не сразу, потому что пальцы не слушались. Пришлось сделать вид, что поправляю манжету. Манжета, к её чести, не возражала против участия в заговоре.

— Контур слабый, но устойчивый, — сказал проверяющий. — Подтверждено.

Он поставил печать на лист Руты Мереч.

Печать легла ровно.

Я хотела рассмеяться. Нервно, некрасиво, так, чтобы все обернулись и меня немедленно отправили в санитарный двор к ящерице. Вместо этого я взяла папку, чуть наклонила голову и сказала:

— Благодарю.

Голос вышел чужой. Что было даже к месту.

За воротами начинался широкий двор, вымощенный плитами. Между плитами росла жёсткая трава, которую никто не выдёргивал, видимо, потому что она тоже имела допуск. По краям двора стояли каменные чаши с водой. Вода не замерзала, хотя ветер забирался под воротник и перебирал позвоночник по косточкам.

На дальней стене висела доска с именами.

Я увидела её издалека и заставила себя не идти туда сразу.

Нельзя. Нельзя в первый же день подбегать к академическим спискам с лицом голодной собаки у мясной лавки. Рута Мереч приехала учиться, скучать по приграничному училищу и, возможно, раздражать соседей скрипом пера. Рута Мереч не искала Сайру Нэрисс.

Тайра Нэрисс искала.

И Тайра Нэрисс только что видела её имя в камне.

— Новички Первого Ранга, ко мне.

Голос раздался слева, у колонны с расписаниями. Там стоял высокий студент в серой форме старших курсов. Форму он носил так аккуратно, что хотелось немедленно испачкать рукав мукой и посмотреть, заплачет ли ткань раньше хозяина. На груди блестел знак старосты: тонкая пластина с выгравированным кругом и тремя короткими линиями. Лицо спокойное, волосы убраны, взгляд человека, который давно понял: если говорить достаточно ровно, люди сами решат, что ты знаешь, куда их вести.

— Меня зовут Эвран Лом, — сказал он. — Я староста Первого Ранга. Если вы забыли, где стоите, это Северная Академия Стихий. Если забыли, зачем приехали, посмотрите на счёт за обучение. Обычно помогает.

Кто-то нервно хихикнул. Эвран не улыбнулся, но хихиканье не наказал. Великодушие, почти королевское.

— Сундуки оставляете у третьей колонны. Всё, что шипит, капает, дымится или зовёт вас по имени голосом покойной родственницы, сначала показываете дежурному мастеру. Потом уже несёте в общежитие.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами.

— А если голос родственницы не покойной? — спросила девушка с огромным дорожным мешком.

— Тогда тем более показываете мастеру. Живые родственники редко лезут в студенческий багаж без причины.

Эвран щёлкнул пальцами. У колонны развернулся список, висевший на воздухе. Имена дрожали тонкими строчками. Моё новое имя было там, где ему и полагалось быть: в середине, без украшений и пометок.

**Мереч Рута. Северное общежитие, комната 4-17.**

Северное общежитие. Конечно.

Академия, видимо, считала, что если человек приехал к границе с Изнанкой, его надо поселить поближе к тематике.

— Правила коротко, потому что длинные вы всё равно прочитаете только после первого взыскания, — продолжил Эвран. — В северную стену без допуска не входить. На третьем этаже главного корпуса не сворачивать за красные ленты, даже если кто-то очень убедительно говорит, что там уборная. На дуэли не вызывать преподавателей, кураторов, кухарок и людей с метлами. Последние особенно злопамятны.

Новички слушали так внимательно, как слушают люди, пытающиеся понять, где именно их уже обманули.

— Если потерялись после вечернего колокола, идёте к ближайшей чаше с водой и ждёте обход. Если чаша начинает кипеть, идёте к следующей. Если все чаши кипят, поздравляю, у вас насыщенный первый день.

— А такое бывает? — спросил парень без ящерицы, зато с лицом ящерицы после санитарного осмотра.

— Раз в семестр кто-нибудь проверяет.

— И?

— Потом уже не проверяет.

Эвран повернулся и пошёл к галерее. Новички потянулись за ним, подхватывая сундуки. Я забрала свою сумку, удержавшись от взгляда на доску имён. Плечо под ремнём ныло. Ладонь под перчаткой тоже.

По дороге к северному общежитию Академия показывала себя кусками. Табличка у арки: **При дрожи в зубах обращаться в лазарет, а не к соседям.** Узкий коридор с окнами на пропасть, где стекло было исцарапано изнутри. Дворик с каменными столбами, на каждом висела номерная пластина и маленькая корзина для сгоревших перьев. У входа в один корпус двое старших студентов спорили над тазом с дымящейся водой.

— Это было заклинание сушки, — сказал один.

— Это была попытка сварить рубашку, — ответил второй.

— Результат сухой?

— Результат обижен.

Я почти улыбнулась. Почти не считается, но иногда помогает лицу не развалиться.

Северное общежитие оказалось длинным зданием, прижатым к скале. Окна узкие, двери тяжёлые, на пороге вмятины от множества каблуков. Внутри пахло углём, мокрой шерстью и чем-то сладким, подозрительно похожим на успокоительную настойку. На стене висел ещё один список.

Комната 4-17 была на четвёртом этаже. Разумеется. Когда ты несёшь сумку с чужой жизнью, лестницы всегда считают своим долгом проявить характер.

Эвран дошёл с нами до площадки третьего этажа и остановился.

— Дальше сами. Ужин через два колокола. На первом колоколе не бегите, это смотрится жалко. На втором бегите, иначе останется только каша.

— А что с кашей? — спросил кто-то.

— Она тоже поступила давно и не прошла выпуск.

На этот раз засмеялись почти все. Эвран кивнул, будто поставил галочку в графе «нервное стадо частично управляемо», и ушёл вниз.

Я поднялась на четвёртый этаж.

Комната 4-17 встретила меня распахнутым окном, двумя узкими кроватями и девушкой, которая стояла на подоконнике босиком и пыталась привязать к раме кусок верёвки. Девушка была невысокой, крепкой, с тёмными волосами, заплетёнными в короткую косу. На полу рядом лежали сапоги, мешок, три книги, глиняная кружка и маленький молоток.

— Если ты собираешься сбежать до ужина, я могу подождать в коридоре, — сказала я.

Девушка оглянулась.

— Если бы я собиралась сбежать, я бы не брала комнату на четвёртом. Я проверяю, можно ли спускать продукты с окна.

— И?

— Можно, если продукты не против. Но верёвка дрянь.

Она спрыгнула на пол, легко, как будто подоконник был не выше табурета. Я машинально посмотрела на её ступни. На пятках старая мозольная кожа, на пальцах следы земли, въевшиеся глубже мыла. Земная магичка или просто человек, который видел настоящую работу и не умер от знакомства.

— Шева Дорн, — сказала она. — Рудничный север. Ты моя соседка или проверка на терпение?

— Рута Мереч. Третье Каменное.

— Переводная?

— Это так заметно?

— Ты не спросила, где шкаф. Новенькие первым делом спрашивают шкаф. Переводные сначала смотрят, где окно, дверь и куда прятать документы.

Мне понравилось бы сказать, что она ошиблась.

Шкаф действительно был справа. Документы я уже оценила: под нижней доской кровати, если снять гвоздь, который забили криво. Окно выходило на внутренний двор и часть северной стены. Дверь открывалась внутрь, петли хорошие, щель под порогом достаточно широкая для записки или очень плоской мыши.