Шёлковая ересь

Ему надели узкий железный обруч на повреждённую кисть. Реликварий вставил иглу в отверстие у большого пальца.

— Обезболивание прекращено, — объявил писец.

Иглу повернули.

Кавен дёрнулся всем телом. Зубы ударили друг о друга. Он не закричал, но не потому, что не хотел: воздух застрял у него в горле.

Я смотрела.

Одвен сидел рядом и тоже смотрел.

— Ваша комната забирает реакцию, — сказала я.

— Она не забирает знание.

— Удобное различие для зрителя.

— Я не требую, чтобы вы наслаждались его болью. Только чтобы знали: порядок имеет цену и для тех, кто его нарушает.

— А для тех, кто его устанавливает?

— Тоже.

Писец закрыл реестр. Кавена подняли и повели дальше. У соседней двери он остановился. Стражник толкнул, но Кавен упёрся плечом в косяк.

— Рада, — сказал он.

Одвен ждал продолжения.

Кавен посмотрел прямо в решётку.

— Мой голос больше не откроет двери.

Его ударили в спину и втолкнули в соседнюю камеру.

Дверь закрылась.

Одвен собрал пластины.

— Подумайте до рассвета.

— Вы всё равно начнёте очищение.

— Да.

— Тогда зачем вам мой ответ?

— Поле можно построить на подавлении. Удержать его можно только тем, что люди готовы в нём жить. Вы умеете делать готовность приятной.

Он взял ящик и вышел.

Чистая одежда осталась на столе.

Я сидела до тех пор, пока шаги не стихли. Потом переоделась. Мокрая рубаха лежала на полу тяжёлым комком. Новая не пахла ничем.

В соседней камере Кавен дышал коротко и неровно.

— Слышите? — спросила я.

Ответа не было.

Я подошла к стене. Приложила левую ладонь. Камень оставался холодным. Ни боли Кавена, ни его страха, ни желания удержаться в сознании. Обруч разрезал отклик раньше, чем тот доходил до знака.

— Мой голос больше не откроет двери, — повторила я.

Он сообщил не только о собственном приговоре. Предупредил, что в любой схеме побега его прежняя должность стала бесполезной: ни служитель, ни замок больше не признают приказ дознавателя Рута. Если мы собирались выйти, двери придётся открывать иначе. Одвен обещал мне время до рассвета, но очищение отменять не собирался. Ждать, пока он сам решит закончить разговор, было нельзя.

Знание лежало в голове без срочности.

Я ударила ладонью по стене.

Ссадины раскрылись. Выступила кровь. Боли не было.

Ударила снова.

Ничего.

Обруч не глушил нервы. Он глушил переход от ощущения к желанию прекратить его. Повреждение оставалось сведением, как дата на старой коже.

На правой стороне шеи стеклянная застёжка касалась края каменной лежанки, когда я наклоняла голову. Маленькая. Прозрачная. Реликварий проверял её пальцем.

Я легла боком и прижала застёжку к острому углу.

Первый удар оставил на стекле белую точку.

Второй отдался в зубах.

После третьего по застёжке прошла трещина.

Я продолжила. Не из упрямства — его тоже не осталось. Просто заранее решила досчитать до десяти.

На седьмом ударе стекло лопнуло.

Осколок вошёл под челюсть. Тёплое потекло по шее. Обруч разошёлся на ширину пальца, но не упал. Белая комната качнулась. Вернулась боль в пятке, затем в правой ладони, потом в шее — сразу вся, без порядка.

Я зажала рот, чтобы не закричать.

Вот теперь захотелось.

Захотелось убрать осколок. Позвать. Лечь. Не двигаться. Разбить дверь. Услышать Кавена. Найти Сейру. Предупредить площадь.

Желания навалились слишком быстро. Красные линии вспыхнули от запястья до плеча.

Я вытащила стекло из застёжки и сжала в правой ладони.

Край вошёл в старую ссадину.

Боль стала одной точкой. Не комнатой, не городом, не сотней украденных воспоминаний. Моей ладонью. Моей кровью. Моим решением не разжимать пальцы ещё три вдоха.

На втором вдохе в стене дрогнула чужая боль.

Кавен.

На третьем — ещё одна, дальше. Тонкая, как нить под дверью. Потом две рядом. Кто-то боялся темноты. Кто-то считал удары механизма. Кто-то хотел пить и злился на себя за это желание.

Камеры.

Дом тишины лежал вокруг белой комнаты, соединённый с ней тем же контуром. Обруч больше не мог полностью закрыть треснувшую связь.

Я разжала ладонь. Осколок упал на камень.

Связь ослабла, но не исчезла.

Я коснулась стены окровавленными пальцами.

Не потянула никого к себе. Не послала приказ. Просто удержала собственное желание услышать ответ.

Из соседней камеры пришёл один короткий толчок.

Кавен был в сознании.

Дальше, за двумя стенами, кто-то ответил вторым.

Потом третьим.

Одвен дал мне до рассвета, чтобы принять место при ордене.

До рассвета я собиралась узнать, сколько дверей открывается без его разрешения.