Нарушитель правил

— И потом тоже, да? — она снова закручивает хулахуп вокруг талии.

Господи, а ведь девчонка сделала огромный шаг вперед.

— Потом?

— Печенье и сок, — поясняет она с таким видом, словно давно пора это знать. — В спортзале. Все семьи остаются. Лейтон приносит черно-белое печенье из «Стайнголдс», а мамочка из «Левайн», — кто бы сомневался: семилетний ребенок без запинки перечисляет лучшие кондитерские Чикаго. — Ты просто обязан пойти.

В груди разливается странное, неописуемое тепло.

Я снова опускаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Чтобы я – и пропустил печенье с соком? Да ни за что на свете!

Какое-то мгновение Хейзел пристально меня разглядывает в излюбленной манере, словно пытаясь распознать, не шучу ли я. Наконец удовлетворенно кивает и поднимает обруч.

— Хорошо, — заявляет она. — Повторю еще десять раз.

— Еще десять раз?

— Да, ты сам говорил: без упорного труда награды не дождешься.

Она заводит обруч на новый круг, а я опускаюсь на ступеньку рядом с Пенелопой. Через ткань одежды чувствую тепло ее плеча. Мы оба молчим, наблюдая, как Хейзел прогоняет номер снова и снова, пока не останется довольна результатом.

На шестом повторе в самом конце она добавляет поклон, которому я точно не учил.

— Сама придумала поклон, — в голосе Пенелопы слышится тихая, щемящая нежность.

К горлу подступает ком, но я решаю не копаться в причинах внезапной сентиментальности.

На разделяющую нас ступеньку я опускаю ладонь поверх руки Пенелопы. Она не отстраняется. После этого снова переключаю внимание на задний двор.

Хейзел повторяет связку. Поклон становится все более театральным, превращаясь в полноценный реверанс. К десятому разу она выдерживает величественную паузу на несколько счетов и лишь потом роняет обруч на траву.

— А теперь мы можем поехать в «Портиллос»? — спрашивает Хейзел.

— Конечно, — Пенелопа ласково улыбается дочери.

Хейзел переводит взгляд на меня.

— Ты ведь с нами?

— Куда ж я денусь?

— Беги за обувью, — Пенелопа провожает взглядом скрывающуюся в доме дочь.

Мы поворачиваемся друг к другу и остаемся сидеть на крыльце перед опустевшим двором, где на траве сиротливо лежат два хулахупа.

— Кажется, она догадывается, — негромко произносит Пенелопа.

Я киваю.

— Да, мне тоже так кажется.

— Ты ведь понимаешь, что тут же обо всем разболтает Монро?

— Да Монро, небось, давно в курсе. Они вообще действуют сообща, кто их разберет.

Пенелопа смеется. Смеется по-настоящему. Искренним, заливистым смехом, который так редко себе позволяет. И мне мгновенно вспоминается письмо, написанное в семнадцать лет: я утверждал, будто у Пенелопы самый потрясающий смех на свете. Столько лет прошло, а ведь чистая правда.

Я поднимаюсь и протягиваю ей руку.

Пен вкладывает ладонь в мою, и я помогаю ей встать со ступеньки.

До безумия хочется обнять ее, поцеловать и признаться, как сильно люблю и ее саму, и дочурку. С тех пор как мы вместе, каждое утро отчаянно подмывает ущипнуть себя, чтобы окончательно поверить: все это происходит наяву.

Задняя дверь с грохотом распахивается.

— Поехали! — Хейзел бежит вниз, перепрыгивая через последние две ступеньки. Схватив Пенелопу за руку, она тянет ее вдоль стены дома к тротуару.

Я шагаю следом, но стоит выйти на дорожку, как маленькая ладошка Хейзел ныряет в мою руку. Поверх ее макушки я ловлю взгляд Пенелопы, и мы одновременно улыбаемся.

Да уж, Хейзел определенно все знает.