Страница 102 из 106
свои законы. С тем, у кого… — голос срывается, но я тут же беру себя в руки, — у кого, чёрт
возьми, кроме семьи никого не было.
Он смотрит прямо на меня.
— Это был закон.
Я замираю.
— Какой, к чёрту, закон? — голос поднимается сам собой.
— Закон крови, — спокойно отвечает он. — Закон нашей жизни.
Я смеюсь. Глухо. Нервные окончания мои словно дёргаются, натягиваются. Секунда, две — и
выстрелят. По телу проходит озноб. Неприятный. За грудной клеткой бешено бьётся сердце. А
воздух, что попал в лёгкие с моим вдохом, сейчас будто отравлен. Вся наша жизнь отравлена.
— Закон? — качаю головой. — Это ты сейчас так называешь попытку убить женщину, которую я
люблю?
— Это была не попытка, — холодно поправляет он. — Это было решение.
И вот тут внутри что-то окончательно трескается.
— Она была твоей слабостью, — продолжает он так же ровно. — Ты становился уязвим. Ты терял
контроль. А в нашем мире за это платят жизнью.
Я подхожу ближе. Очень близко.
— Моей жизнью? — тихо спрашиваю.
— Твоей, — кивает он. — Или её.
Секунда тишины.
— Я выбрал её. Это был мой выбор. Моё решение.
Он даже не моргает.
— Я спас тебя, — говорит он. — Если бы это сделал не я, её бы разорвали. Медленно.
Показательно. А я дал ей шанс. То, что произошло после, не моя вина. Это чужая ошибка.
Я закрываю глаза на секунду. Перед глазами Полина. Вся в дыму. Её шрамы на теле. Боль,
которую мы прошли вместе, хотя и были порознь. Ту нашу встречу... Её глаза. Боже, да она
самое ценное, что есть у меня в жизни.
— Она выжила, — произношу глухо. — Назло тебе.
Впервые в его взгляде мелькает что-то… похожее на удивление. Думаю, даже отец понимает, что
впервые в жизни недооценил своего соперника. Что посчитал ракушку простачкой, слабой. Но она
оказалась куда сильнее нас всех.
— Я стану отцом, — добавляю уже тише. Не то чтобы хочу разжалобить отца. Нет. Его вряд ли
тронет. Просто он имеет право знать. — Слышишь? А ты — дедом.
Но отец всё-таки замирает. И вот это уже удар. В его глазах мелькает искра, да такая яркая,
будто это целый огонь. Мы смотрим друг другу в глаза. И внутри у меня что-то обрывается. То
ли сердце... То ли чувство долга. Я не отец, я не живу по законам крови. Я не хочу мстить.
Не хочу становиться убийцей своего отца. Для меня закон крови — это защищать родных, а он —
уничтожать.
Я отступаю на шаг и медленно достаю пистолет, кладу его на стол между нами. Отец даже
взглядом не ведёт, не смотрит в ту сторону. Продолжает в глаза мои смотреть. Будто принял
уже решение.
— Я пришёл сюда, чтобы тебя убить, — говорю честно. — Думаю, ты сам это понимаешь. Но я не
смогу. Точнее, не хочу, — добавляю и голос предательски хрипнет. — Потому что ты… мой отец.
Слова даются тяжело. Такое чувство, что я сам себя ими режу. Нелегко говорить с отцом
откровенно и в нашей семье это не принято. Роботы же, а не люди. Отец медленно переводит
взгляд с меня на пистолет.
— Если хочешь закончить это, — киваю на оружие, — стреляй, — я развожу руки в стороны,
показывая, что сопротивления от меня не будет. — По всем законам, которые ты мне вбивал.
Предательство должно наказываться. Поэтому выполняй свои же установки.
Сердце бьётся где-то в горле. Но я стою. Не двигаюсь. Я не хочу продолжать свой жизненный
путь с руками в крови. Не хочу врать своему ребёнку, который подрастёт и спросит, где его
дед. Но, зная своего отца, не хочу, чтобы он преследовал меня и Полину. Если для него закон
крови дороже, чем сын — пусть стреляет.
— Только знай, — добавляю тише, — если ты сейчас нажмёшь на курок… ты убьёшь не врага. Ты
убьёшь единственного сына.
— Я не буду стрелять. Не ты совершил ошибку, а я. Уходи. Тебя ждёт молодая жена. Не стоит
надолго оставлять её одну, — его голос звучит тихо, но уверенно. Рука ложится мне на плечо и
немного сжимает. — Не ты плохой сын, это я плохой отец.
В горле застревает ком. Не проглотить его, не выплюнуть. У меня дар речи пропадает. Мне
двадцать четыре года, а кажется, на какие-то секунды я снова стал маленьким. Потому что его
«не плохой» — это то же самое, что «я люблю тебя, сын». Правда, завуалировано.
— Я пойду, — на эмоциях выпаливаю и хлопаю его в ответ по спине.
— Иди, — выдыхая, говорит он.
Когда я дохожу до двери, вдруг резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Я не
склонен к сентиментальности, но вдруг срываюсь, подхожу к отцу и обнимаю. По-настоящему. Как
сын обнимает отца. Не знаю, откуда такой порыв. Вроде никогда не тянуло к такому. Но сейчас,
в эту секунду, мне вдруг стало это жизненно необходимо.
— Я прощаю тебя, — совсем тихо шепчу, но уверен, он слышит. А потом так же быстро ухожу.
Когда дохожу до машины, в кармане вибрирует телефон, я машинально достаю его и принимаю
входящий вызов.
— Данечка, ну где ты? С тобой всё в порядке? — слышу перепуганный голос ракушки, и на душе
так тепло становится. Так хорошо. Вот где я должен быть. Вот ради чего я живу.
— Да, Поль, всё хорошо. Уже выезжаю. Скоро буду.
— Я люблю тебя, — после облегчённого выдоха говорит она.
— А я тебя, ракушка. А я тебя.