Золотой мальчик

Я поворачиваюсь к нему. Хейс расслабленно откинулся в кресле, всем видом показывая, что его ничто не волнует. Кажется, признание не произвело никакого впечатления.

— Потому что ты оказался втянут во все мои проблемы. Собираешься притворяться моим парнем, чтобы могла получить опеку, а это значит, что все твое свободное время будет уходить на меня. А ведь ты наверняка мог бы потратить его на тренировки или на что угодно, лишь бы заполучить эту «Золотую Перчатку».

Хейс качает головой.

— Экстренные новости: у профессиональных спортсменов тоже есть жизнь. У них есть жены, дети, семьи. Да, во время сезона все сложнее, но это не значит, что подобное совершенно невозможно.

Мои плечи поникают.

— Я знаю, но...

— Послушай, — он опускает ноги на пол, отставляет попкорн и берет мои руки в свои. — Мы пройдем через это вместе. Не переживай за меня. Пока что я в любом случае далеко впереди того, где был в прошлом году. И для меня важно помочь тебе. Я не знаю почему, просто хочу, чтобы дети достались тебе. Если копнуть глубже, то, наверное, это потому, что в прошлом году, когда мама нуждалась во мне больше всего, меня не было рядом. А я хочу, чтобы ты была рядом с детьми, когда они нуждаются в этом больше всего. А может, дело в другом. Но тебе нужно кое-что знать.

— Начинает казаться, что нам стоит скинуться на личного психотерапевта.

Он сжимает мои руки.

— Понимаю, что сейчас совсем не подходящее время и все такое, но мне жаль тебе это говорить... ты мне нравишься, Лейтон.

Мои руки безвольно повисают в его ладонях. Я совсем не так представляла себе признание. Извиняется, словно в этом есть что-то ужасное.

— Но я буду уважать твои желания.

Мои желания?

Ах да, чтобы между нами ничего не было. На меня свалилось слишком много всего, и мы оба не в том положении, чтобы что-то начинать.

— О... ну да... спасибо, — пытаюсь подыграть, хотя отчаянно хочется наплевать на все эти держания за ручки и перейти прямо к поцелуям.

— Я буду держать дистанцию, пока ты сама не скажешь «да».

Подумал бы он обо мне хуже, если бы сказала «да»? Да, потому что Хейсу нужно выиграть «Золотую Перчатку», а мне получить опеку. И если мы попробуем что-то начать и облажаемся, жизни обоих перевернутся с ног на голову.

Во мне бушует ураган эмоций, и разобраться в них почти невозможно. Я безумно счастлива, что нравлюсь Хейсу, но в то же время меня разрывает от разочарования, потому что это ничего не меняет.

— Мне пора, — я встаю, высвобождая руки.

К счастью, он не возражает.

— Я тебя провожу.

Вот и все, полагаю. Хейс признается, что я ему нравлюсь и что он готов начать отношения, как только дам добро, а я снова просто сбегаю.

— Можно я кое-что спрошу, перед тем как ты уйдешь? — произносит Хейс, когда мы доходим до барной стойки на крыше. В голосе звучит боль.

— Эм, конечно.

— Можно тебя обнять? — его робкая и трогательная улыбка не оставляет выбора. Я бы ни за что не смогла отказать. — Сама знаешь, терапия и все такое. Я чувствую себя уязвимым, а объятия вырабатывают окситоцин, — он широко раскидывает руки.

— Это очень плохая идея, — бормочу я, но все равно шагаю в его объятия.

Хейс обхватывает меня за талию, плотно прижимая к себе. У него широкая и твердая грудь, но держит меня так, словно я – самый ценный плюшевый медведь, которого он только что выиграл на ярмарке.

Хейс опускает подбородок и зарывается носом в мои волосы. Ощущения просто головокружительные и нереальные. Я годами избегала Хейса, а теперь он обнимает меня так, словно понимает все те испытания, с которыми пришлось столкнуться. Я не знаю, повторится ли это когда-нибудь снова, поэтому пытаюсь запомнить чувство. Его запах. Но если когда-нибудь надеюсь выбросить его из головы, то не могу позволить этому продолжаться. Поэтому пытаюсь отстраниться, но он сжимает меня только крепче.

— Двадцать секунд, — его дыхание согревает шею.

— Какая конкретная цифра, — шепчу я, полностью поглощенная дурманящим коконом.

— Погугли, — шепчет он в ответ. — Именно столько нужно, чтобы окситоцин начал действовать.

Пальцы успокаивающе поглаживают меня вдоль позвоночника. Ритм настолько гипнотический, что я еще глубже растворяюсь в его объятиях. Хейс зарывается лицом в мою шею, вдыхая и выдыхая, словно пытается успокоиться, но не выходит. Потому что, когда моя рука проскальзывает между нами и ложится ему на грудь, чувствую, что сердце колотится как сумасшедшее.

— Лейтон.

Я никогда не слышала, чтобы мое имя произносили с таким благоговением. Одно слово, прозвучавшее как мольба.

— Хейс, — отвечаю таким же тоном, но это скорее похоже на капитуляцию. Я неосознанно облизываю нижнюю губу – молчаливое согласие.

Мы как запутавшаяся лента: чем дольше переплетены, тем сильнее изнашиваются барьеры.

Его щека касается моей один раз, затем второй, и наши губы встречаются. Мягкое, осторожное, долгое прикосновение. Никто не отстраняется, и мы продолжаем дразнить судьбу, пока годами сдерживаемый голод не прорывается наружу.

Его губы на моих – горячие, требовательный и соленые от попкорна. Его язык скользит по моему с такой жаждой, что в горле рождается глухой стон.

Руки Хейса повсюду: скользят по бокам, спускаются к бедрам, обхватывают лицо с нежностью, которая так контрастирует с сокрушительным поцелуем. Я вцепляюсь в его рубашку, притягивая еще ближе, хотя между нами и так не осталось ни миллиметра свободного пространства.

В какой-то момент мы отшатываемся к стене, и я с глухим стуком ударяюсь спиной о холодный кирпич. Он прижимает меня к ней, бедра слиты воедино, и от трения проскакивают искры. Одной рукой он зарывается в мои волосы, запрокидывая голову, чтобы целовать еще глубже, а другой сжимает бедро, заставляя обхватить его за талию.

Мы оба тяжело дышим, и в пустом баре звуки кажутся почти непристойными. Я теряю счет времени. Остается только это: его тело, мое и раскаленная искра того, чего мы никогда себе не позволяли.

Он отстраняется первым и прижимается лбом к моему. Темные глаза дико шарят по моему лицу, дыхание сбито.

— Прости, — шепчет он, не сдвигаясь с места. — Мне не следовало...

Я поднимаюсь на носочки и снова прижимаюсь к его губам. Хейс тут же перехватывает инициативу в поцелуе, а я трусь центром о его твердость, забывая обо всех причинах, по которым мы считали это плохой идеей.

К черту правила, списки и все то дерьмо, из-за которого вечно переживаю.