Страница 6 из 55
---
Ефрем уснул, уронив голову на стол. Кувшин был пуст. Трубка погасла.
Артём сидел у окна и смотрел на Тервин.
Город не спал. Фонари горели. Дозорные шагали по мосту — смена за сменой, жезлы мерцали в темноте, как светляки. Где-то на правом берегу лаяла собака. Где-то на левом — смеялись, и смех был пьяный и короткий.
Артём думал о грузчике. Не о вчерашней очереди у аптеки, не об абстрактной несправедливости — о конкретном человеке с опухшими коленями, который выпил десятиминутное облегчение залпом и вернулся к мешкам. Не поблагодарил. Не потому что грубый — потому что привык. В мире, где боль стоит дневной заработок и действует десять минут, благодарность — роскошь.
Артём знал, как сделать обезболивающее в десять раз эффективнее за ту же стоимость. Он знал это со вчерашнего дня, когда понюхал «ивовый цвет» на стеллаже Ефрема. Принцип биодоступности — увеличить усвояемость действующего вещества, не увеличивая дозу. Первый курс фармакокинетики. Банальность, которой этот мир не знает.
Вопрос, который мучил его вчера — «стоит ли вмешиваться?» — больше не стоял.
Стоял другой. Практический: как. Он не мог открыть аптеку — лицензия. Не мог продавать зелья — каторга. Не мог даже варить их легально — Орден контролировал все источники сырья, все рецепты, все каналы.
А нелегально?
Он вспомнил лицо аптекаря, у которого конфисковали товар. Покорность. Привычный страх. Двести лет страха, переданного по наследству.
Потом вспомнил Ефрема. Семнадцать прошений. Целая карьера. Изгнание за попытку помочь.
Орден не защищал людей от плохих зелий. Орден защищал свою монополию от хороших.
Артём встал.
Он не был героем. Не был революционером. Не был сострадательным филантропом — грузчик у причала тронул его не как человек, а как задача. Невылеченный артрит при наличии салициловой кислоты и виталиса — это не трагедия, это халтура. Инженерный дефект, который можно починить. Артём всю жизнь чинил инженерные дефекты. Разница была в том, что раньше он чинил их за зарплату, в лаборатории с кондиционером и хроматографом, а теперь будет чинить нелегально, в подвале ветряной мельницы, рискуя каторгой.
Ему стоило бы испугаться. Он это понимал. Каторга — это не штраф, не увольнение, не запись в личном деле. Это кандалы и рудники, из которых, по словам Ефрема, не возвращаются. Но страх не приходил. Вместо страха было знакомое, почти забытое чувство — азарт перед экспериментом. Тот самый, из-за которого он в три часа ночи нюхал реагенты без противогаза.
Он спустился на нижний этаж, в лабораторию. Стеллажи с уцелевшими склянками слабо мерцали в темноте — виталис в некоторых составах светился сам по себе. Артём прошёлся вдоль полок. «Ивовый цвет». «Белое дыхание». Сера. Купорос. Реагенты. Инструменты. Перегонный куб с тремя горлышками.
Он не знал ещё, как работает виталис. Не знал местных методов. Не знал, где достать сырьё, кому продать продукт, как не попасться Ордену.
Но он знал, почему салициловая кислота снимает боль. Знал, как увеличить биодоступность без изменения дозировки. Знал разницу между активным метаболитом и пролекарством. Знал, что аспирин — это ацетилсалициловая кислота, а не салициловая, и что ацетилирование повышает переносимость в четыре раза.
Шестнадцать лет знаний. И мельница, на которой никто не мелет зерно.
Артём взял с полки склянку с «ивовым цветом», открыл, понюхал. Знакомый запах. Слабый, разбавленный, жалкий.
Он мог лучше.
Он будет лучше.