Алхимик чёрного рынка

Глава 17: Записки мертвеца

Темнота была полной.

Не привычная темнота комнаты — не та, в которой глаза через минуту находят контуры. Полная. Непроницаемая. Камень под ногами, камень над головой, камень с боков — и нигде, ни щели, ни трещины, ни луча. Артём шёл, касаясь стены левой рукой. Правой — держал Тамиру за плечо. Она шла впереди, уверенно, по памяти, по тому чутью, которое дают годы тёмных подворотен, чердаков, подвалов. Портовая воровка ориентировалась в темноте лучше фармхимика. Артём считал шаги.

Триста двенадцать. Триста тринадцать. Поворот — рука коснулась угла. Стена уходила вправо. Карта. Артём вытащил её — бесполезную в темноте — и не стал разворачивать. По памяти: после дренажного колодца — длинный коридор, сто двадцать шагов. Потом развилка. Левый — тупик, Ефрем пометил крестом. Правый — продолжение, обрывается пунктиром. «Дальше отмеченного я не ходил.»

— Тамира.

— Иду.

— Как глаз?

— Не болит.

Она врала. Артём слышал — по голосу, по тому, как она дышала: коротко, сквозь стиснутые зубы, с присвистом на выдохе. Инфекция. Химический ожог плюс грязь канализации — идеальная среда для бактерий. Без антисептика — день, может два. Потом сепсис. Потом —

Артём не додумывал. Считал шаги. Четыреста сорок один. Четыреста сорок два.

---

Свет пришёл из стены.

Не огонь — свечение. Слабое, зеленоватое, пульсирующее. Артём остановился. Моргнул. Глаза, привыкшие к полной темноте, взорвались болью — но свечение было таким тусклым, что через несколько секунд стало терпимым. Мох. Или лишайник — Артём не знал, как классифицировать то, что росло на камне катакомб. Зеленоватые нити, тонкие, как паутина, покрывали стены и потолок. Светились — едва-едва, как фосфоресцирующая краска на часах.

Тамира остановилась. Левый глаз — расширенный зрачок, приспособившийся к темноте, — смотрел на зелёные нити.

— Виталис, — сказал Артём. Запах был тот же: мерцающий, живой, чуть сладковатый. Виталис проникал в живую материю — мох впитал его из камня, из подземных вод, из чего-то глубже. Светился. — Мы рядом.

Рядом — с чем, он не уточнил. Тамира не спросила.

Свечения хватало, чтобы различать контуры тоннеля. Стены расширились — не коридор, а зал. Потолок ушёл вверх, пропадая в зеленоватом сумраке. По бокам — ниши в стенах, пустые, заплесневелые. Когда-то здесь хранили что-то. Или кого-то.

Артём нашёл то, что искал, через двадцать шагов: каменная ниша, глубокая, с огарком масляной лампы — старой, медной, с зелёным налётом. Рядом — глиняный кувшинчик, запечатанный воском. Артём поднял, потряс — жидкость. Масло. Двухсотлетнее, загустевшее, но масло.

Руки дрожали. Не от холода — от усталости и адреналина, который не хотел уходить. Артём сковырнул воск, плеснул масло в лампу. Кресало — нет, кресала не было. Но была тряпка — повязка, которую Артём оторвал от рубахи и не использовал. И были камни. Кремень — белый, гладкий, торчащий из стены. Артём выковырял его. Сталь — пряжка от ремня Тамиры.

Искра. Вторая. Третья. Фитиль схватился. Пламя — маленькое, оранжевое, коптящее — но пламя. Свет. Первый за три часа.

Тамира стояла, привалившись к стене. Артём повернулся — и увидел.

Повязка на правой стороне лица набухла — не тёмная, как раньше, а чёрно-багровая. Кожа вокруг — вздувшаяся, красная, с жёлтыми прожилками. Жар шёл от неё волнами — Артём чувствовал на расстоянии вытянутой руки. Тамира не жаловалась. Левый глаз — ясный, но с блеском, которого раньше не было. Блеск лихорадки.

— Плохо? — спросил Артём.

— Терпимо.

— Не ври.

— Терпимо — значит, я могу идти. Остальное — не твоя забота.

Артём молчал. Лампа горела. Фосфоресцирующий мох светился. Два источника света в подземелье, которое не видело огня двести лет.

— Сколько у нас? — спросил он. Не «сколько масла». «Сколько времени до того, как...»

— Не спрашивай.

Она права была. Не спрашивай — иди. Каждая минута — минус.

---

Они нашли стену через час.

Тоннель заканчивался тупиком — но не обычным, не обвалом, не кладкой. Стена. Гладкая, аккуратная, из обтёсанных блоков. И на ней — символы. Не буквы — алхимические знаки: треугольники, кресты, круги с точками. Предупреждения. Артём читал их, как читал этикетки на реагентах в своей прошлой жизни: «опасно», «коррозия», «яд». Только здесь — на языке, которому двести лет, другими знаками, но смысл тот же: «Не входи. Здесь — смерть.»

Кладка была добротной. Кто бы ни замуровал эту стену, он знал, что делает: камни подогнаны плотно, раствор — алхимический, серый, твёрдый как металл. Обычным инструментом не разобрать.

Но двести лет — это двести лет. Раствор потрескался. Камни чуть сдвинулись — миллиметры, но достаточно. Артём нащупал слабое место — блок в нижнем ряду, чуть выступающий, с трещиной по диагонали. Ударил каблуком. Ещё. Ещё. Камень поддался — выпал внутрь, упал с глухим стуком.

За стеной — пустота. Воздух хлынул оттуда: сухой, затхлый, мертвенный. Не сырость катакомб — сухость склепа. Запах пыли, металла и чего-то ещё — знакомого, сладковатого. Виталис.

Артём расширил проём — блок за блоком, руками, каблуками, пряжкой. Тамира стояла рядом, держа лампу. Молчала. Берегла силы. Проём стал достаточным — широким для его худых плеч, для её тонкого тела.

Артём пролез первым. Поднялся. Огляделся.

---

Лаборатория.

Не подвал, не каморка — лаборатория. Настоящая: каменный зал, шесть шагов на десять, потолок сводчатый, стены выложены плиткой — глазурованной, белой, как в больнице. Или в морге. Рабочие столы — каменные, с желобами для стока. Стеллажи с реагентами — десятки, сотни запечатанных сосудов: стекло, глина, медь. Перегонные кубы — два, медных, с длинными горлышками, покрытые зелёным налётом. Колбы — целые, стоящие ровно, как оставлены.

Пыль. На всём — слой пыли, ровный, непотревоженный, как снег. Двести лет — ни ветра, ни влаги, ни живых существ. Лаборатория законсервировалась. Сухой воздух сделал то, что не смогли бы реставраторы: сохранил всё. Не идеально — стекло помутнело, медь позеленела, пергамент пожелтел. Но — сохранил.

Артём стоял и смотрел. Профессиональный взгляд — автоматический, неконтролируемый — скользил по стеллажам, оценивал. Эссенции — запечатаны, вопрос, что уцелело. Субстраты — в глиняных кувшинах, загустели, но могут быть пригодны. Катализаторы — медный порошок, железный купорос, серебряная стружка. И — на верхней полке — пузырьки. Мерцающие. Золотистые. Слабо, едва различимо, но — мерцающие.

Виталис. Через двести лет — живой.

— Артём, — сказала Тамира. Она пролезла следом, стояла у пролома, держа лампу. Левый глаз смотрел не на стеллажи — в угол. Дальний угол зала.

Артём повернулся.

Скелет.

Не за столом. Не в кресле. Не на полу посреди зала — где упал бы человек, сражённый болезнью или голодом. У стены. У ВЫХОДА — второго, не того, через который вошёл Артём. Другой пролом — нет, не пролом. Дверь. Каменная, замурованная тем же алхимическим раствором. Изнутри.

Скелет лежал у этой двери. Лицом к ней. Костяные пальцы — распростёртые, скрюченные — упирались в кладку. Следы на камне: царапины, глубокие, параллельные. Ногти. Человек скрёб камень ногтями. Пытался уйти.

Артём присел. Посмотрел вблизи. Кости — хрупкие, жёлтые, но целые. Одежда — истлевшая, остатки мантии, тёмной, с серебряной вышивкой. Орденская. Ефрем говорил: «Он был из наших — из Ордена.» На полу рядом со скелетом — стило. Металлическое, заострённое. Рядом — чернильница, опрокинутая, пустая. Он писал. До какого-то момента — писал. Потом перестал. Перешёл на ногти.