Страница 43 из 58
Он стал священником, чтобы служить Всевышнему.
Постепенно кудахтанье кур и мычание коров сменилось стуком гэта
[37]
[Японская традиционная обувь: сандалии на деревянных подставках.]
, призывными криками уличных торговцев, скрипом колес, бранчливыми голосами – и Родригес понял, что они вошли в город.
Его не занимала предстоящая встреча. Опять его будут спрашивать об одном и том же. Чиновникам вовсе не важно, что он ответит. Они задают вопрос не для того, чтоб услышать ответ, – как царь Ирод, допрашивавший Иисуса. Священник никак не мог взять в толк, почему Иноуэ сохранил ему жизнь, зачем держит его в заточении, не милуя и не казня? Но докапываться до причин означало растравлять себе душу.
– Ну, вот мы и на месте! – Отирая пот со лба, переводчик поднял шторку. Родригес выбрался из паланкина; незаметно спустился вечер; предзакатное солнце окрасило мир пурпурной краской. Оглядевшись, Родригес увидел приставленного к нему тюремщика. Видно, чиновники опасались, как бы пленник не сбежал по дороге…
Каменные ступени вели наверх, к храмовым воротам. За храмом, озаренным садящимся солнцем, чернела горная круча. По темному монастырскому двору неторопливо разгуливали куры.
Вышел юный послушник, окинул священника полным враждебности взглядом и молча исчез, даже не поклонившись переводчику.
– Бонзы не жалуют католических падре, – не без удовольствия отметил переводчик, любуясь изысканным садом. – Знаете, падре, это губительно для здоровья – так изнурять себя думами. С вами много хлопот, однако помните, бессмысленное упрямство еще никому не приносило добра…
Но Родригес пропустил мимо ушей колкости переводчика. Сейчас его занимало другое: среди запахов монастырских жилых покоев – аромата курительных палочек и японской еды – его нос уловил нечто чуждое этому месту. Пахло вареным мясом. Родригес так долго постился, что стал чувствителен к едва различимому запаху мяса.
Вдалеке раздались шаги. Кто-то шел по длинному коридору.
– Ну, догадались?
Священник похолодел. Впервые за весь этот день он кивнул переводчику. У него невольно задрожали колени. Родригес знал, что наступит час этой встречи, но не ожидал, что она состоится в подобном месте.
– Пора вам обоим встретиться, – наслаждаясь смятением Родригеса, сказал переводчик. – Это приказ губернатора.
– Иноуэ?
– Да. И
он
тоже искал встречи с вами.
За пожилым монахом в дверях, потупившись, появился Феррейра. Он был в черном кимоно. Коротышка-монах шествовал, важно выпятив грудь. Рядом с ним рослый Феррейра казался униженно-подобострастным. И походил на упирающегося мула, которого хозяин тащит силком на веревке.
Монах остановился, и Феррейра, окинув взглядом Родригеса, сел, скрестив ноги.
– Падре, – дрожащими губами выговорил Родригес. – Падре!
Феррейра взглянул на него исподлобья. На его лице промелькнула виновато-угодливая улыбка, но уже в следующее мгновенье он с вызовом вскинул голову и посмотрел прямо в глаза Родригесу. Тот искал – и не находил слов. Сердце сжало отчаяние: любые слова будут ложью. К тому же ему не хотелось тешить жадно прислушивающихся японцев. Щемящая нежность, тоска, гнев, печаль, ненависть, боль – все сплелось, все смешалось в его душе. «Зачем эта маска? – безмолвно кричало все его существо. – Я не стану судить вас. Не хочу обвинять. Я сам не герой…» Он попытался сложить губы в улыбку, но улыбки не получилось. Слезинка сверкнула и медленно поползла по щеке.
– Как давно мы не виделись, падре… – сказал он, сознавая нелепость этих слов, но ничего другого придумать не смог.
Феррейра упорно молчал, и дерзкая вызывающая улыбка не сходила с его лица. Родригесу были понятны причины подобных метаморфоз, но именно потому он был готов провалиться сквозь землю.
– Сжальтесь… Скажите хоть слово, – задыхаясь, попросил он. – Хоть одно слово…
И вдруг – он едва удержался, чтоб не воскликнуть: «Вы сбрили бороду, падре?» Родригес и сам удивился, как могла прийти ему в голову такая дикая мысль. В прошлом Феррейра – учитель Феррейра – носил бороду; пышная и холеная, она придавала всему его облику особенное достоинство. Но сейчас лицо его было тщательно выбрито, и Родригес почувствовал, что не в силах оторвать глаз: голые губы Феррейры выглядели чудовищно непристойно.
– Мне нечего вам сказать.
– Вы лжете себе, учитель.
– Я – лгу?! А что еще мне осталось?
Разговор шел на португальском, и переводчик даже привстал, весь подавшись вперед, чтобы не пропустить ни слова. Пара кур вспорхнула с земли на веранду, шумно захлопав крыльями.
– Вы здесь давно?
– Почти год.
– Где мы?
– В храме Сайсёдзи.
При слове «Сайсёдзи» старый монах, восседавший, как каменный Будда, оживился и посмотрел на Феррейру.
– А меня держат в темнице. В окрестностях Нагасаки. Где, толком и сам не знаю.
– За городом, в Сотомати.
– Чем вы тут занимаетесь, падре?
Черты Феррейры исказились, он нервно потер гладко выбритый подбородок.
– Достопочтенный Савано изволит писать трактат, – ответил за него переводчик.
– По приказу правителя я перелагаю на японский язык наставление по астрономии, – поспешно сказал Феррейра, словно стараясь опередить переводчика. – Да, я тружусь. Я приношу пользу. Я полезен народу этой страны. Японцы преуспели во многих науках, но в астрономии и медицине они нуждаются в знаниях европейцев – таких, как я, например. Разумеется, у них есть китайская медицина, но опыт западной хирургии им тоже весьма полезен, так же как и познания в астрономии. Поэтому я заказал капитану голландского судна оптические стекла и зрительную трубу. Да, я нужен этой стране. Я приношу ей пользу!
Родригес ошеломленно смотрел на говорившего без умолку Феррейру. Что с ним? Откуда такая словоохотливость? Хотя, пожалуй, можно было понять его желание уверить Родригеса, что он нужен Японии. Ведь речи Феррейры предназначались не только священнику, но также и переводчику с бонзой. А кроме того, без сомнения, ему страстно хотелось оправдаться перед самим же собой. «Я нужен этой стране. Я приношу ей пользу!»
Родригес с грустью смотрел на Феррейру. Единственное желание, всепоглощающая страсть служителя Божьего – быть нужным людям. Горе пастырю, если овцы его не нуждаются в нем. И Родригес понял, что Феррейра, отрекшись, все же не смог побороть этой старинной привычки; он был жалок, как неразумная мать, сующая грудь своему выросшему дитяти.