Страница 38 из 58
Глава VII
Через несколько дней состоялась его вторая встреча с правителем Тикуго. День выдался безветренный, но под вечер мертвый воздух стронулся, и оживленно зашептались листья от дуновения свежего ветерка. Родригеса вывели в караульную, где его ожидал Иноуэ. Правитель пожаловал без свиты, в сопровождении одного переводчика. Когда Родригес вошел, правитель с наслаждением прихлебывал кипяток.
– Нижайше прошу извинить, что так надолго покинул вас, – сказал Иноуэ, крутя в пальцах пиалу и не спуская с Родригеса пытливого взгляда. – Дела потребовали моего присутствия в Хирадо…
Распорядившись, чтобы священнику подали кипятку, он с легкой улыбкой стал описывать свое путешествие.
– Настоятельно вам советую, падре, посетите Хирадо, – заключил Иноуэ, словно Родригес был волен распоряжаться собой. – Хирадо – владения князя Мацууры. Тихая гавань, защищенная от ветров горами.
– Мне доводилось слышать о Хирадо в Макао от миссионеров… Говорят, живописное место, – согласился Родригес.
Иноуэ покачал головой:
– Живописное? Я бы скорее сказал, удивительное. Бывая в Хирадо, я всегда вспоминаю одно предание… У князя Мацууры Такэнобу было четыре наложницы. Сгорая от ревности, они ссорились и враждовали друг с другом. Князю прискучило это, и он прогнал прочь всех четырех. Ах, впрочем, не подобает слушать подобные речи святому отцу, давшему обет безбрачия.
– Князь поступил весьма мудро.
Правитель держался непринужденно, и Родригес вздохнул с облегчением.
– Вот как? Я счастлив слышать это из ваших уст. Хирадо… Нет, пожалуй, всю нашу Японию можно уподобить этому князю. – Иноуэ усмехнулся. – Испания, Португалия, Голландия, Англия – это ревнивые женщины. Они ссорятся и порочат друг друга, стремясь завоевать благосклонность мужчины, имя которому – Япония.
Слушая переводчика, Родригес начинал понимать, куда клонит правитель. Да, в речах Иноуэ, несомненно, была доля истины. В Гоа и Макао Родригесу не раз доводилось слышать рассказы об упорной вражде протестантских Англии и Голландии с католической Испанией и Португалией. Случалось, миссионеры из ревности воспрещали прихожанам даже разговаривать с реформатами.
– Если падре сумел оценить мудрость князя, он должен понять и нас. У сёгуна было достаточно оснований запретить в Японии христианство. Согласитесь, это оправданный шаг.
Правитель испытующе посмотрел на Родригеса. Вкрадчивая улыбка играла на пухлом цветущем лице. У Иноуэ были непривычно светлые для японца ореховые глаза и, вероятно, вычерненные, без единой седой пряди, волосы.
– Наша Церковь проповедует единобрачие, – с нарочитой шутливостью отозвался Родригес. – Когда у мужчины есть законная супруга, неразумно обременять себя наложницами.
– И, разумеется, супруга сия – Португалия?
– Нет, я имел в виду Церковь.
Выслушав переводчика, Иноуэ натянуто рассмеялся.
Смех вышел громкий, визгливый, не подобающий возрасту; но в холодных глазах правителя не было даже тени улыбки.
– Я думаю, для мужчины, чье имя – Япония, будет разумней не связывать себя с чужестранками, а предпочесть ту, что одной с ним крови и знает его нрав и привычки. Вы не согласны, падре?
Священник прекрасно понял намек Иноуэ, но правитель вел беседу столь изящно и непринужденно, что Родригесу оставалось ответить такой же легкомысленной шуткой:
– Для Церкви важно не то, какой крови избранница, а ее чувство к супругу.
– Ну что же… И все-таки супружество должно быть основано на взаимном влечении. Иначе оно принесет лишь страдания. У нас говорят: «Любовь уродливой женщины – тяжкая ноша…» – Иноуэ удовлетворенно кивнул, радуясь меткой метафоре. – Немало мужчин тяготятся докучливой страстью уродливых женщин.
– Правитель изволит сравнивать труд проповедника с докучливой страстью урода?
– Именно так. Но если вам не по нраву это сравнение, могу предложить иное. Женщина, не рожающая детей, – бесплодная женщина. В ней нет жизни. Она не должна вступать в брак.
– В том, что дерево христианства не приносит добрых плодов в Японии, повинны не мы, а те, кто стремится разлучить жену с мужем, оторвать Церковь от паствы.
Переводчик запнулся, подбирая слова. Обыкновенно в эти минуты из тюрьмы доносилась вечерняя молитва. Однако сегодня стояла мертвая тишина. Родригесу вспомнилось сверкающее молчание после казни Тёкити, одноглазого, – такое же жуткое, но совсем не похожее на сегодняшнее. Труп его лежал на залитом солнцем дворе… Потом стражники потащили покойника к яме; кровавая полоса тянулась за ним… Возможно ли, чтобы приказ о казни отдал этот кроткий и добродушный старик?
– Вы, падре… Впрочем, не только вы – все католические священники, с которыми мне доводилось беседовать, не сведущи в наших обычаях.
– А любезнейший губернатор, вероятно, не сведущ в христианстве…
Они дружно рассмеялись.
– А ведь лет тридцать назад, когда я служил князю Гамо, мне тоже случалось просить наставлений у падре… – вздохнул Иноуэ.
– Что же переменилось?
– Лично я отвергаю учение Христа совсем по иным причинам, нежели большинство. Видите ли, я никогда не считал христианство злом.
Переводчик оторопело поднял глаза на Иноуэ, но тут же, справившись с замешательством, снова заговорил, подолгу раздумывая над фразой; Иноуэ, посмеиваясь, рассматривал чашку, где еще оставалось немного воды.
– Падре, подумайте над словами старого, мудрого человека. Навязчивая любовь уродливой женщины тягостна для мужчины. А бесплодная женщина не должна вступать в брак.
Правитель поднялся. Переводчик почтительно поклонился, стражник поспешил подать дзори
[32]
[Легкие сандалии из бамбука.]
, и правитель Тикуго удалился, ни разу не оглянувшись. За дверью роились москиты, слышалось лошадиное ржание.
Настала ночь, и в рощице за тюрьмой тихонько, как сыплющийся песок, зашелестел мелкий дождь. Уткнувшись лбом в жесткую циновку, священник вслушивался в шорох дождя. Он думал о Нем.