Страница 37 из 58
В роще все так же звенели цикады. Воздух был неподвижен. И все так же, сонно жужжа, вилась над священником муха. Мир жил своей жизнью. Человека не стало, но ничто в мире не изменилось.
«Так вот как это бывает… – Родригеса била нервная дрожь. Он не мог отпустить прутья. – Вот как оно бывает…»
Его сразила даже не внезапность происшедшего; разум отказывался постичь другое: почему все так же звенит тишина? Почему стрекочет цикада? Почему жужжит муха? Человека не стало, а мир будто и не заметил. Какая нелепость! Какая жестокая мука… Почему Ты молчишь, Господи! Ты ведь не можешь не знать, что только что здесь погиб тот одноглазый крестьянин – он умер во славу Твою. Отчего же такое безмолвие? Эта полуденная тишина? Почему жужжит муха? Чудовищная нелепость… А Ты – Ты бесчувственно отвернулся! Это… невыносимо. Kyrie eleison! Господи, милосердный! – Дрожащими губами он попытался прочесть молитву, но слова застревали в горле. – Господи, не оставь! Не покидай меня столь внезапно, необъяснимо! О том ли я должен молиться? Я всегда полагал, что молиться – значит славить Тебя, – а сам… сам изрыгаю хулу. Неужели, когда умру я, так же будут звенеть цикады и жужжать полусонные мухи? Жажду ли я геройства? И что мне дороже – скромное мученичество или доблестная кончина? А может быть, я просто-напросто вожделею посмертной славы святого?..»
Стиснув руками колени, он неподвижно сидел на полу.
…Время было к полудню. «От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого… А около девятого часа, возопив громким голосом, Иисус испустил дух на кресте»
[30]
[Евангелие от Матфея, 27:45–46.]
.
В храме началась подготовка к празднику Пасхи. Первосвященник в пурпурно-голубых развевающихся одеяниях взошел к жертвеннику всесожжения, где лежала священная жертва. Послышался трубный глас.
Солнце померкло, и помрачился воздух. «И вот, завеса в храме разодралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись…»
[31]
[Евангелие от Матфея, 27:51.]
Именно так представлял он себе мученическую кончину. Но смерть, что он только что видел своими глазами… Она была жалкой, убогой – как и лачуги, в которых ютились эти крестьяне, как и лохмотья, что прикрывали их тело.