Страница 27 из 58
Сверху донесся чей-то громкий голос. Над лощиной среди обломков скал стоял невысокий толстенький самурай. Он с улыбкой разглядывал сидевших внизу крестьян. Родригес сразу узнал пожилого чиновника, проводившего обыск в деревне Томоги.
– Ну и жара… – Непрерывно обмахиваясь веером, самурай спустился в лощину. – Наступает самое жаркое время… В такой зной крестьянам работать в поле – сущая мука…
Моника, Жоан и все остальные вежливо поклонились, опустив, как положено, связанные руки на колени. Старик искоса посмотрел на священника, сидевшего в такой же позе, но прошел мимо, словно не замечая. Его шелковое хаори
[17]
[Парадная накидка в традиционном японском костюме.]
издавало сухой шелест, распространяя аромат благовоний.
– В последнее время дождей совсем не выпадало… На дорогах – пыль… В мои годы трудненько добираться в такую даль… – Он присел на корточки возле арестованных, обмахивая себя белым веером. – Так что прошу, уж не доставляйте, пожалуйста, мне, старику, лишних хлопот…
В солнечном свете его улыбающееся лицо казалось особенно плоским, и Родригесу вспомнились статуи Будды, которые он видел в Макао. В лике Будды незаметно живое движение чувств, которое он привык видеть в изображениях Христа. Стояла полная тишина, только громко жужжали мухи, целым роем кружась то над узниками, то над самураем.
– Мы вовсе не гневаемся на вас. Хотелось бы, чтобы вы это поняли. Подати вы платите исправно, на государственных работах тоже трудитесь усердно – с чего бы нам понапрасну сердиться на вас?.. Уж кто-кто, а мы, чиновники, знаем, что крестьяне – оплот страны.
Жужжали мухи, шелестел веер, которым обмахивался старик, откуда-то издалека ветерок доносил кудахтанье кур. «Это и есть допрос? – недоумевал священник, опустив глаза в землю. – Неужели перед пытками все мученики слушали такие же притворно-ласковые слова?» Он ждал страха, но, странное дело, страха не было. Пытки и смерть казались чем-то далеким и невозможным.
– Мы дадим вам время подумать и надеемся получить разумный ответ. – Разговор был окончен, с лица старика исчезла притворная улыбка, ее сменило выражение высокомерной алчности – совсем как у китайских купцов в Макао.
Сидевшие в кустах стражники встали.
– Пошли! – раздалась команда.
На поднявшегося вместе со всеми священника старик взглянул, сморщив лицо, как обезьяна. В его взгляде впервые блеснула ненависть.
– А ты… – крикнул он, выпрямившись во весь свой крохотный рост и положив руку на эфес меча. – Останься!
Слабо улыбнувшись, Родригес снова опустился на траву. Этот карлик, выпятив грудь, как бойцовый петух, явно старался не ударить в грязь лицом перед чужеземцем в присутствии арестантов. «Обезьяна… – усмехнулся Родригес. – Вылитая обезьяна. И незачем хвататься за меч и принимать такой воинственный вид! Я не собираюсь бежать».
Он проводил взглядом пленников, поднимавшихся по склону: они вскоре исчезли из виду. С горечью он прошептал:
– Hoc Passionis tempore, Piis adauge gratiam…
[18]
[В час страданий яви милость уповающим на Тебя (лат.).]
Господи! Не посылай им испытаний сверх меры! Они не выдержат новых мучений. До сих пор у них хватало терпения. Терпели всё – непосильные подати, тяжкий труд, нищенскую полуголодную жизнь. Так неужели Ты пошлешь им еще новые испытания?»
Старик-самурай поднес ко рту сосуд с водой и сделал несколько мелких глотков, запрокинув голову, как пьющая курица.
– Я не раз беседовал с разными падре, – сказал он совсем другим, даже каким-то заискивающим тоном. – Вы понимаете по-японски?
Легкое облачко ненадолго скрыло солнце, в лощине потемнело, среди травы громко застрекотали молчавшие до сих пор цикады.
– Мужичье – дураки. Но их жизнь или смерть, падре, целиком зависят от вас… – Родригес не очень понимал, куда клонит хитрый старик, но было понятно, что он старается заманить его в западню. – Простолюдины не способны думать своей головой. Толку от них все равно не добьешься. Но если вы скажете одно маленькое словечко…
– Какое словечко? Что я должен сказать?
– «Отрекаюсь»… – Старик с треском захлопнул веер и усмехнулся: – «Отрекаюсь», вот что…
– А если я откажусь? – со спокойной улыбкой сказал священник. – Тогда вы меня убьете?
– О нет, нет! – Самурай грустно вздохнул. – Ни за что! Тогда эти олухи стали бы упорствовать еще больше. Мы уже допускали подобные ошибки – и в Нагасаки, и в Омуре. Христиане – народ упрямый.
Старик тяжело вздохнул, но было понятно, что все это – сплошное притворство. Родригес испытывал даже своеобразное удовольствие, поддразнивая эту маленькую обезьяну.
– Как истинный падре вы должны проявить милосердие к этим крестьянам…
Родригес невольно улыбнулся. Какая наивная, детская логика! Неужели он надеется этим чего-то добиться?.. Увы, Родригес совсем не учел, что его собеседник столь же по-детски впадает в ярость, потерпев поражение в споре.
– Итак?..
– Казните меня одного… – пожал плечами священник, насмехаясь над самураем.
На лице японца выразились гнев и досада. С неба, затянутого тучами, донеслись далекие раскаты грома.
– Ну что ж… Они будут очень страдать – из-за вас!..
* * *
Его втолкнули в хижину. Сквозь плетеные стены, поставленные прямо на голой земле, проникали, как нити, солнечные лучи. Снаружи доносились голоса стражников. Куда они увели христиан? Те исчезли, как в воду канули. Обняв колени руками, он сидел на земле и думал о Монике и одноглазом. Потом ему вспомнилась деревня Томоги – О-Мацу, Итидзо, Мокити, – и сердце сжалось от боли. Будь у него время для размышления, хотя бы одна минута, – он мог бы благословить этих несчастных христиан… Но он даже не подумал об этом. Это означает, что он утратил спокойствие духа. Он даже забыл спросить у них, какое нынче число, какой день, какой месяц… Даже об этом он позабыл. Он потерял чувство реальности, ощущение времени и сейчас не смог бы даже сказать, сколько дней прошло после Пасхи или какой нынче церковный праздник…