Страница 66 из 73
– Я думаю, что это безопасно, со мной будет полицейский чин, а тебе надо подчистить концы, конец года на носу, скоро сведения для перечневых ведомостей подавать, будешь в них светиться кучей неконченых дел, – остановил он порывы Железманова ехать вместе. И был прав. Традиция писать отчеты в конце календарного года была придумана не во времена советской плановой экономики. До революции многие учреждения, в том числе и по судебному ведомству, составляли отчеты, в которых указывали цифры, проценты. В Министерстве юстиции такие бумаги назывались перечневыми ведомостями. И в них также указывалось, сколько следователь за год дел принял к производству, сколько было разрешено, сколько осталось на будущий год. При этом под разрешением не обязательно понималось раскрытие дела. Это могло обозначать вынесение постановление о прекращения следствия за «необнаружением виновного». Следователь, у которого был большой процент неразрешенных дел, рисковал приобрести скверную служебную репутацию.
По дороге в Рогатниково Зазнаев заглянул в трактир Миронова. Запах свежей выпечки приятно щекотал ноздри. Следователь выбрал стол в углу и позвал полового:
– Милейший, можно тебя?
Вопрос риторический. Конечно, можно, он и за этим здесь стоит. Да он уже и так сделал шаг в сторону клиента, просто дойти не успел.
– Что желаете? Позавтракать или уже обедать хотите? У нас есть щи вчерашние. Солянка будет, но позже.
– Да обедать рано пока, – возразил Иван Васильевич.
– Тогда могу предложить на завтрак сырников, хотите яичницу зажарим, блинков принесем?
Зазнаев, конечно, выехал из дома, поев. Прасковья свое дело знала хорошо, и каждый день друзья отправлялись на службу сытые и в хорошем настроении от вкусной еды. Однако для пользы дела надо было что-то заказать. Следователь сделал выбор в пользу приятных детских воспоминаний, вспомнил про лакомство, которое готовили дома:
– А каши гурьевской
27
нет?
– Как нет? Есть, прикажете подать?
– Да, принеси мне, голубчик, гурьевскую кашу, чаю и пирожок.
И надо сказать не ошибся. Видимо, Миронов хорошо смотрел за своими предприятиями, с поваров и половых спрашивал как следует. Сварена каша была как надо: без комочков, фруктов и масла положено от души. Да и с тестом повар работать умел.
– Вкусно у вас тут, – произнес Иван Васильевич, расплачиваясь. – Хозяин строгий, наверное? Требует с вас?
– Требует, а как же без этого?
– А я слышал, что тут недавно он аж одному половому в зубы дал за то, что тот стопку тарелок на пол уронил?
– Так это еще в конце октября было. Это у нас Васька был. У него руки не из того места растут. Вечно что-то уронит. Хозяин на него все время бранился, потом даже выгнал, когда он тарелки на пол бухнул. Убыток такой. Но бить не бил.
– А, значит, мой приятель немного приврал для красного словца. Он тут у вас обедал двадцать четвертого октября. Как раз, когда история с этим криворуким Васькой была.
– Простите, барин, но вы что-то запамятовали. История с тарелками аккурат двадцать пятого октября была. Я почему запомнил, у меня у брата в этот день именины были. Я уж испугался, что хозяин меня на пару часов раньше не отпустит, как обещал.
– Отпустил?
– Отпустил.
Следователь умышленно неправильно назвал дату. Теперь можно было не сомневаться: алиби Миронова на одну из дат ограблений подтвердилось. Впрочем, в самом Рогатникове все подозрения о причастности этого человека к грабежам развеялись окончательно. Несколько свидетелей, которых на допросе называл Миронов, подтвердили, что в те дни, когда было еще два ограбления, Миронов был в селе. Алиби подтвердилось полностью.
«Видимо, папиросы и впрямь купил попробовать, соблазнился яркой оберткой», – подумал Зазнаев. Также окончательно выпал из списка подозреваемых и Сергеев. Он тоже был замечен односельчанами в селе в дни ограблений. Не только отец Серафим, но и староста при всей нелюбви к отступнику веры, посодействовал его освобождению, подтвердив, что в указанные числа Сергеев никуда не отъезжал. У Николаева тоже алиби подтвердилось. Староста клялся и божился, что тот и его сыновья деревню не покидали. Остался Игнатьев. А вот тут начались интересные вещи. Соседи, на которых Николай Степанович указывал, что они видели его в день ограбления, дружно утверждали обратно.
– Нет, не видел я его в этот день, меня самого в селе не было, я к куму в другое село ездил, – твердил один из крестьян, когда его Зазнаев спросил, видел ли он Игнатьева на Родительскую субботу.
– А двадцать пятого октября ты был на селе?
– Двадцать пятого октября был.
– Это ты точно помнишь?
– Точно, у меня память хорошая.
– А в этот день ты видел Николая?
– Нет, не видел.
– А он говорит, что вы у церкви встретились, еще обсудили, какую зиму ждать – снежную или не очень.
– Так мы сроду с ним про снег не говорили. С чего ему про снег рассуждать, он на поле не работает, ему все равно, сколько снега будет.
– Хорошо, а кто к нему в гости ходит, ты видел?
– Да зачем мне смотреть? У меня своих дел полно!
– Ну, может, случайно как? Вот я тебе картинку покажу, посмотри, может, этого человека видел где? – Зазнаев достал фотокопию рисунка с портретом Кокунина.
– Видел я его.
– Где?
– Так здесь и видел. В дом Кольки Игнатьева заходил.
Неожиданно на горизонте появилась фигура отца Серафима.
– Я слышал, что приехал следователь из города, – сказал он Зазнаеву. – Только вы не тот невежливый юноша, с которым я говорил в Касимове. Впрочем, один раз я здесь вас видел, вы тогда арестовали этого смутьяна Сергеева. Я хотел спросить, когда, наконец, начнется следствие по Жабину?
– Никаких указаний я по этому вопросу не получал.
– А как так? Жабин не будет наказан?
– Меня сейчас интересует не Жабин.
– А кто?
– Я собираю информацию обо всех жителях Рогатниково, так как у вас тут обнаружена ценная находка по делу о нападении на почтовую карету.
– Я убежден, что это дело рук сектантов, вот и есть достойный повод отправить их всех в Сибирь, чтобы не смущали достойных людей, – уверенно изрек священник.
– А много у вас на селе достойных людей?
– Да, такие есть среди прихожан.
– Например, Николай Игнатьев? Вы ведь его неплохо знаете?