Страница 62 из 73
– В одном селе живете и совсем не общаетесь?
– А что мне с ним общаться? У нас дела разные.
– Ты же в одном селе живешь, на улице встречаешься, здороваешься с ним?
– Не встречаюсь, у него свои дела, у меня свои, – продолжал бубнить Игнатьев.
– То есть был ли в селе Сергеев в определенные дни, ты сказать не можешь?
– Не могу.
– Точно не можешь? Вот двадцать пятое октября меня интересует, ты в этот день был в селе? Может, на улице или в церкви видел Сергеева?
– А чего мне на него смотреть? У меня свои дела. Не знаю, я за ним следить не нанимался.
– А сам ты был в этот день в селе? Может, ты в отъезде был и я зря тебя пытаю, видел ты нашего подозреваемого или нет?
– Не помню я. Был в селе, где же мне еще быть?
– Не скажи, вот твои односельцы говорят, что ты часто в отлучках бываешь? Что дело у тебя какое-то?
– Да дело у меня, только это никого не касаемо. Все спрашивают меня, а я почему должен говорить? Мое дело, я никому отчета давать не должен.
– Ну, мне ты можешь сказать?
– А тебе, барин, зачем я должен говорить?
– Во-первых, потому, что я следователь, а на вопросы следователя надо отвечать. Во-вторых, есть у меня подозрение, что ты не просто так темнишь, что дела у тебя никакого нет, что ты про него просто выдумал!
– Это зачем же выдумывать такое? – недоумевал Игнатьев.
– Мало ли зачем, чтобы объяснить свои отлучки из села. Вот ты можешь не по коммерческому делу ездить, а, например, на собрания какого-либо тайного общества ездить?
– Какого общества? – не понял крестьянин.
– Такого, участники которого к неповиновению перед нашим Императором призывают! Сколько сейчас таких развелось, того гляди опять революцию устроят! – Зазнаев говорил нарочито сурово. Неповиновение власти в глазах крестьян часто было одним из самых страшных грехов, и также многие очень боялись в этом грехе быть обвиненными. Поэтому перспектива быть заподозренным в нелегальном политическом обществе напугала допрашиваемого. Он стал давать показания более охотно:
– Да нет, ни в каком обществе я не состою. Я действительно по коммерческому вопросу езжу. Магазин у меня в Рязани.
– На какой улице? Адрес назови? Чем торгуешь?
– Так говорю же в Рязани.
– Я понял, что в Рязани, какая улица?
– Как какая? В центре города!
– Там несколько улиц в центре города. Точно назови название улицы и номер дома.
Игнатьев некоторое время помялся и наконец произнес:
– На Почтовой, дом десять. Недавно открылся.
– Так, а торгуешь чем?
– Шляпный магазин у меня.
– Хорошо дело идет?
– Хорошо, что же бабам завсегда нарядными хочется быть.
– Ладно, вот ты мне скажи, двадцать пятого октября ты тоже в городе был?
– Нет, в этот день я точно у нас в селе был.
– Тебя видел кто-то?
– Сосед мой видел.
Следователь также опросил подозреваемого и по остальным датам. Получалось фифти-фифти. Про два дня Игнатьев говорил, что был дома и что его видел сосед, а про два дня говорил, что был в Рязани по делам.
– А в Рязани ты где останавливаешься? В какой гостинице или на каком постоялом дворе?
– В гостинице на Астраханской, той что на перекрестке с Соборной стоит.
Зазнаев предложил крестьянину перекурить, но здесь опять потерпел фиаско. Курить Игнатьев не стал:
– Я потом подымлю.
Николаев тоже не особо демонстрировал желание беседовать со следователем.
– Мы, люди работящие и честные, ни в чем плохом не замечены, зря ты, барин, нас вызвал, – упрекнул Зазнаева глава семьи. – Сергеев за свои поступки сам пусть отвечает, а мы тут при чем?
– Да пока тебя никто ни в чем не обвиняет. Может, можешь рассказать что про него?
– Да что мне про него говорить? Я же с ним практически не общался.
– А что так?
– Так он бездельник и смутьян, в веру молоканскую подался.
– А бездельник почему?
– Лентяй он, земля труд любит, мы всю весну, лето, осень в поле с сыновьями проводим, вот она нам и родит как надо, а он спит полдня.
Допрашиваемый нервно сцепил руки, Зазнаев обратил внимание, что они были натружены, покрыты грубой кожей. «И в самом деле работает много», – подумал следователь.
– Так полевые работы уже давно завершились, может, где и общался с Сергеевым? – спросил он.
– Мы тоже зимой не бездельничаем. Лапти плетем. Некогда мне с разными болтать.
Словом, получалось, что Николаев сам ничье алиби подтвердить не мог и про свое ничего путного не говорил:
– Дома я был, где мне еще быть? Работал по дому. Сыновей спросите.
Сыновья тоже утверждали примерно одно и тоже: с Сергеевым не общались, целые дни проводят дома, работают, назвать свидетелей, которые четко могли подтвердить их присутствие у себя в деревне на нужные даты, затрудняются. Один только из сыновей Никодим вспомнил, что в день ограбление почтовой кареты здоровался с сельским учителем.
– А ты школу в своей семье один закончил?
– Да нет, мы все учились, батя сказал, что лишним не будет.
После допросов Зазнаев и Железманов обсудили результаты. А они были интересные. Кроме полученных портретов (а Железманов опять блеснул талантом и рисунки вышел что надо), были и некоторые интересные моменты. Все сыновья Николаева и в самом деле закончили школу, все рослые и все курят. Правда, на предложение закурить все доставали кисеты и аккуратно насыпали ее на кусочек бумажки, сворачивая «козью ножку». И интерес представляли некоторые результаты допроса Игнатьева, налицо было противоречие в информации о его жизни.
– Анисимов рассказывал, что ему крестьяне говорили, что Игнатьев якобы торгует фарфором, отец Серафим говорил про красный товар, а нам он указывает на шляпки, – недоумевал Железманов.
– Я тоже обратил на это внимание. Хотя священник и крестьянин могли ошибиться. Надо проверить, в Рязани на Почтовой, десять есть ли магазин, торгующий шляпками. Я что-то не могу припомнить дом десять, и какой там магазин, – рассуждал Иван Васильевич.
– Там магазинов много, все разве упомнишь, – развел руками Петр. Приятели были правы, Почтовая улица была вся напичкана магазинчиками, лавочками.
– Меня еще вот что смущает, – продолжал рассуждать Иван Васильевич. – На Почтовой ведь магазины не очень-то дешевые, они предназначены для солидной публики. С чего ему вдруг удалось магазин открыть в таком фешенебельном месте?