Хозяйка дома Бхатия

Через миг увесистый инструмент уже был у нее в руках, и она передала его Растому. Он раз за разом ударял по краю оконного проема, пока известняковая стена не начала поддаваться.

– Гита! Попробуй еще раз! – крикнул Растом в окно.

В окне показалось сперва лицо Гиты, потом и плечи. Лицо посерело от пепла, глаза горели от страха.

– Мы тебя поймаем, – пообещал Растом. – Продвинься вперед.

Гита, извиваясь, вылезла наполовину, крепко держась за край оконного проема. Потом лицо ее исказилось от отчаяния, и она простонала:

– Бедра застряли! А пламя… – Она закашлялась.

– Мне больше окно не расширить, – обратился Растом к Первин. – Там элементы конструкции, их не выломать. А за инструментами бегать долго.

Первин оглядела окно и заметила, что в высоту оно больше, чем в ширину. В ширину бедра Гиты не проходили, но, если повернуться боком, она, может, и выберется. Нужно только, чтобы ей помогли удержать равновесие.

Мысли Первин опережали слова, она кликнула двоих соседей помочь ей принести тяжелый стол с веранды большого дома и поставить у боковой стены домика. Она вернулась к Растому, который задыхался от дыма и усилий, и объяснила, что придумала: он должен встать на стол и поднять гладильную доску к окну, Гита уцепится за нее и вылезет.

Растом подвел узкий конец доски к краю оконного проема.

– Гита, цепляйся покрепче. Тогда мы тебя вытащим.

Гита, морщась от усилия, повернулась – теперь плечи и бок находились на одной линии. Растом медленно тянул доску, мышцы напрягались, вот показались голова, плечи, туловище и бедра Гиты. И тут она потеряла равновесие. Соседи, наблюдавшие за процессом, успели подхватить ее в падении.

Первин упала рядом с Гитой на колени – та перемазалась золой и кашляла. Руки были все в порезах, а сари стало почти того же серого цвета, что кожа и волосы. Первин встревоженно спросила:

– Ты обгорела?

– Нет, – хрипло прошептала Гита. – Только дышать тяжело.

И тут раздался звон колоколов. По переулку за домиком мчались две упряжки.

Первин повернулась и увидела, как Растом выскочил через ворота в переулок. Каким сильным и волевым он показал себя в этой сложной ситуации – она не ждала такого. Ни на миг не задумываясь, бросился спасать Гиту, тогда как отец решил, что надежды нет. А еще Растом сразу понял ее замысел – использовать для спасения гладильную доску. Впервые за много лет брат и сестра действовали сообща.

Скоро пожарные уже заливали домик водой под ободряющие вопли соседей и зевак, наблюдавших с веранд и балконов. Шум воды, хлеставшей из шлангов, скоро заглушил треск пламени. Под приветственные крики зрителей пожарные потушили огонь.

Камелия взяла Гиту за одну руку, Первин за другую. Они медленно пошли к дому, где их ждала Хиба со стаканом воды. Когда Гита утолила жажду, они с Первин и Камелией медленно поднялись в комнату Первин, где Камелия бережно раздела служанку, а Первин наполнила ванну чуть теплой водой. Девушка дергалась и вздрагивала – Камелия обнаружила, что на теле у нее много волдырей и царапин.

Первин вспомнила свою провальную попытку обработать ожоги Сунанды, поэтому даже и не предлагала свою помощь, а вместо этого беседовала с Гитой.

– Когда ты заметила, что дом горит, Гита?

– Я спала, меня разбудило какое-то бряканье. Увидела в темноте огонь, побежала к двери, – слабым голосом рассказывала девушка. – Дверь не открывалась. Почему – не знаю.

– Кто-то придвинул к ней садовый столик, – объяснила Первин. – Специально, чтобы тебе было не выйти.

– Я редко сплю в доме, – сказала Гита, будто и не осознав серьезности слов Первин. – В этот раз легла там только из-за этого мужчины, который вчера со мной говорил.

– Какого мужчины? – удивилась Камелия, и Гита принялась сквозь слезы пересказывать разговор, после которого она убежала в большой дом.

– Очень подозрительно, – высказалась Камелия. – Но ты, главное, ни в чем себя не вини!

В половине седьмого глава пожарной команды Дипак Суле пришел в дом – встало солнце, и он вместе с подчиненными смог как следует осмотреть улицу. Суле зашел в столовую и показал несколько осколков стекла и обрывки обгоревшей ткани.

– Судя по всему, в крышу домика бросили бутылку из-под содовой, набитую горящей ветошью. Я сообщу в полицию, – сказал командир пожарных, принимая воду и чашку чая от Джона, который пришел совсем недавно и услышал всю историю от Первин.

– Вчера приходил какой-то человек, спрашивал у Гиты, кто живет в домике, – сообщила пожарному Первин. – А к двери придвинули чугунный столик, чтобы было не выйти наружу.

– Очень подозрительно! – заметил Дипак Суле, что-то записывая в блокнотике, который вытащил из кармана. – Я прослежу, чтобы полиция Дадара провела расследование и этого мерзавца поймали. Нехорошо, когда мальчишки играют с огнем в сезон засухи.

После ухода пожарного из гостиной вышла Гита – она все слышала; раньше она заявила, что слишком расстроена и не появится в столовой.

– Он думает, это мальчишки играли в игры? Ничего подобного!

Джамшеджи провел ладонью по волосам. Они торчали во все стороны, одет он был в судру и пижамные штаны, измазанные темно-серым пеплом.

– Гита, ты говорила, что какой-то незнакомец хотел знать твое имя и кто живет в домике. Можешь описать этого человека? Сколько ему лет?

Гита заговорила, частя, будто специально запомнила все эти подробности:

– Он хорошо говорил на маратхи, лет ему под тридцать, хотя поди скажи, если у человека усы. Ни шляпы, ни тюрбана на нем не было. С виду дружелюбный, но это выглядело фальшиво.

– Молодец, Гита, – похвалила ее Первин, подумав: отсутствие головного убора мешает определить религиозную принадлежность и место жительства незнакомца. А еще она подумала: не исключено, что поджигатель, так и не узнав имени Гиты, принял ее за Сунанду.

– Гита очень наблюдательна. Может, со временем она еще что-то вспомнит. – Голос Джамшеджи звучал ободряюще. – Отдохни, вдруг придут новые мысли. Не бойся, дорогая, ты в безопасности.

– Я хочу остаться с вами. Я не хочу в полицейский участок. – Гита переводила встревоженный взгляд с Джамшеджи на Первин. – Сунанда говорила, что полицейские – ужасные люди. Могут тебя запереть и натворить других гадостей.

Первин подумала, что Сунанду еще и избили. Сейчас главное было успокоить Гиту, унять ее страхи. Поэтому Первин негромко произнесла: