Страница 92 из 136
– А про Хуши она спрашивала? – спросил он натянуто.
Первин помедлила – не хотелось слишком расстраивать Растома.
– Я попыталась ей рассказать, как все хорошо устроилось, но она не проявила никакого интереса. Мне кажется, лекарства, которые она принимает по настоянию матери, лишают ее понимания, что ей бы лучше вернуться к нам.
– Вот и хорошо, – пробормотал Растом.
Первин изумленно вскинула на него глаза:
– Ты вообще слушаешь?
Хуши загулила, Растом восторженно посмотрел на Первин:
– Она со мной разговаривает! Только что она хочет сказать?
– Наверное, что очень тебя любит, – ответила Первин, которой важнее всего было придать брату уверенности в себе. – А еще твоя дочка прекрасно понимает, что ты ее тоже любишь. Но я не позволю тебе уклониться от серьезных вопросов, которые мы обсуждаем. Не исключено, что Гюльназ дают слишком сильнодействующее лекарство.
– Так ей и надо, – пробормотал Растом. – Потому что это Гюльназ дала Хуши сильнодействующее успокоительное на следующий день после возвращения домой. Сама она это отрицает, но я знаю правду.
Первин медленно, ошарашенно осмысляла его слова.
– Но Гюльназ сказала, что это сделал кто-то другой!
– Я нашел бутылку из-под шерри среди детской одежды. – Растом стал активнее гладить Хуши по голове. – Как она туда попала? У айи не было ключа от поставца, где мы храним спиртное.
– А! – Первин помолчала, вспомнив собственную уверенность, что спиртное взяли именно в гостиной у родителей, ведь Камелия совсем недавно выбросила полупустую бутылочку с тодди. – А сколько всего ключей от вашего поставца?
– Только один. Пока Гюльназ не было, он был у меня, а когда она вернулась, то попросила дать его ей. Она его держит на одном кольце с другими ключами, а кольцо прикрепляет к сари. Хочет, чтобы я меньше пил. – Эти слова Растом произнес без всякого выражения. – Видимо, она напоила Хуши перед тем, как мы поехали в храм. Помню, как мне полегчало оттого, что наконец-то Хуши спит. А теперь мне так стыдно!
Первин увидела, как по щеке брата скатилась слеза и скрылась в пушке у Хуши на затылке. Первин тронуло проявление проснувшейся ответственности – и любви. Она негромко произнесла:
– Я не знаю, что нас ждет в будущем, но признательна тебе за то, что ты мне доверился.
Растом приязненно посмотрел на Первин:
– Для Хуши ты можешь стать всем.
– Неправда. Ей нужен хотя бы один родитель. И ты уже доказываешь, что ты прекрасный отец.
Растом протестующе вскинул руку.
– Я ничего не понимаю в младенцах!
– И я не понимала, когда Хуши здесь появилась. – Голос Первин звучал твердо. – Но я учусь у Хибы и стараюсь по мере возможности читать книги о воспитании, которые накупила Гюльназ. Тебе бы тоже стоило с ними ознакомиться.
Растом переложил Хуши так, чтобы она видела его широкую озорную улыбку.
– Нет уж, сестренка, я лучше почитаю детские сказочки, чем учебные пособия!
– И последнее. – Первин понимала, что должна рассказать брату обо всем, что заметила в доме у Бэнкеров. – Гюльназ не знала, что ты пытался с ней повидаться. Мне кажется, тебе стоит и дальше настаивать на встречах – в смысле, если ты не хочешь все это просто бросить.
Растом искательно посмотрел на сестру.
– Если Бэнкеры так меня ненавидят, зачем они согласились на наш брак? – спросил он ворчливо.
Ответ он знал, знала его и Первин. Родители Гюльназ приняли предложение Мистри только после того, как убедились, что ни одно из титулованных семейств не проявляет к их дочери интереса. А еще Хоми Бэнкер знал, что дедушка Растома и Первин когда-то ссудил деньги его отцу, приехавшему из Персии без гроша в кармане.
Первин дотронулась до руки брата и произнесла:
– Вряд ли Бэнкеры разбирали тебя по косточкам – им была важна твоя должность. Куда существеннее то, что Гюльназ с радостью приняла твое предложение и очень хотела выйти за тебя замуж. Она в тебя влюбилась, когда ей было двенадцать лет.
В глазах Растома засквозила печаль.
– Тетушка Таджбану любит Гюльназ, но по-своему, а еще у нее слишком много свободного времени. Она не как мама и не занимается общественной деятельностью. Гюльназ же всегда восхищалась нашей мамой и говорила, что поставила себе цель со временем продолжить ее благотворительные начинания. – Растом посмотрел на дочку. – А ты что скажешь, маленькая? Может, мне хотя бы написать письмо твоей маме?
Получается, Растом мучался внутренними противоречиями: он хотел, чтобы малышка была в безопасности, но в глубине души боялся потерять Гюльназ.
– Не знаю, передаст ли Таджбану Гюльназ письмо, причем любое, – заметила Первин. – Она очень хочет защитить Гюльназ. Даже называет ее Крошечкой.
– Знаю. Гюльназ запретила мне так ее называть. – Руки Растома, лежавшие по бокам на тельце девочки, заметно дрожали. – Можно я ее передвину?
– Да, – сказала Первин, и Растом неловко переместил дочку ей на колени. Первин подмигнула брату и заметила: – У тебя отлично получается держать головку. Сказывается строительный опыт.
Растом усмехнулся и встал.
– Пойду переодену судру. Спасибо, Первин.
Едва Растом вышел с балкона, вернулись обе служанки.
– Мужчины приходят за улыбками, а как нужно вымыть ребенку попку – их и след простыл! – возмутилась Гита.
– Да, нам нужно поменять подгузник. – Хиба протянула к девочке руки.
– Вы же меня научили как, – вмешалась Первин. – Помните?
– Вы не обязаны…
Первин рассмеялась:
– Если сама не попробую, так и Растома не научу.
В десять Гита ушла спать в домик, а в половине одиннадцатого Хиба закончила кормление и уложила сонную девочку в колыбельку. Принесла циновку с балкона в комнату, объявив, что Лилиан нынче слишком расшумелась.
– Думает, что скоро пойдет дождь. И зовет его! Все животные так делают, – объяснила Хиба.
– Ничего, спите здесь. – Первин умылась, переоделась ко сну, забралась в кровать, опустила москитную сетку. С собой она прихватила позаимствованную у Гюльназ книгу о развитии детей, написанную на гуджарати, – там перечислялось множество полезных рецептов и процедур.