Страница 88 из 136
28
Материнское желание
Первин вернулась в Мистри-Хаус, потом опять села в «Даймлер», чтобы ехать домой в Дадар, – и все это время мысли так и вихрились у нее в голове. Откуда у Мириам такой фатализм – она знает, что для ее ареста есть веские основания? Неправильный диагноз, поставленный Мириам, был не единственным тревожным признаком. Возможно, доктор сказала правду касательно того, что у сэра Дварканатха был вирус или пищевое отравление, – потому что сама же и отравила его за закрытой дверью.
Первин совсем не хотелось в это верить, и она переключила внимание на Джамшеджи – он пристально смотрел на нее с соседнего сиденья. Первин объяснила, что доктор придет, только если Гюльназ позвонит ей сама, он досадливо всплеснул руками.
– Гюльназ не понимает, что ей нужно. И все равно, прежде чем идти к ней, запиши на бумажке телефон доктора. И бумажку положи в карман, – наставлял дочь Джамшеджи.
Первин приподняла брови.
– Ты предлагаешь, чтобы я тайком подсунула ей эту бумажку?
– Когда вы были маленькими, вы вечно обменивались записочками. Помню, меня как-то из-за этого даже в школу вызывали, – с ностальгией произнес Джамшеджи. – Ее родители тоже там были.
– Добрые старые времена, – вздохнула Первин – они уже подъезжали к кварталу, где на пяти участках располагались владения Хоми Бэнкера, окруженные высоким забором из кованого чугуна, увенчанные острыми пиками: участок постоянно патрулировали два охранника с немецкой овчаркой. Мистер Бэнкер, владелец банка «Маджестик», небезосновательно опасался, что его могут похитить. Такое уже бывало с представителями банкирских семей в Индии.
Охранники узнали Джамшеджи и Первин, один из них зашагал к дверям особняка, явно чтобы оповестить членов семьи.
– Смотри-ка! – Джамшеджи указал в сторону дома. – Окно на верхнем этаже.
Первин увидела, как чья-та рука слегка отвела в сторону занавеску. «Может, это Гюльназ?» – подумала она.
Охранник вышел из дома и направился к машине. Сообщил через открытое окно:
– Миссис Бэнкер согласна принять только одного посетителя в связи с нездоровьем мемсагиб. Мистер Мистри, пока вы ждете, вам принесут чай.
– То есть меня она готова принять? – Первин не сразу поняла, о чем речь.
– Да, Мистри-мемсагиб.
– Это очень невежливо, – прошептала Первин отцу на ухо, прежде чем выйти из машины.
– Неважно. Главное, что тебя впустили.
Дверь открылась, едва Первин к ней подошла. На пороге без намека на улыбку стояла Таджбану Бэнкер.
– Как хорошо, что ты нас навестила, Первин. – Ее зоркие глаза обежали фигуру невестки. – Ты ужасно потная и растрепанная. Весь день работала в городе?
– Да, только еду домой. Тетушка Таджбану, мы очень переживаем за Гюльназ. Надеюсь, вы позволите мне с ней повидаться.
– Твой отец и Растом сообщили, что вы наняли кормилицу. Она чистоплотная?
– Ее зовут Хиба, и она очень чистоплотная, – ответила Первин, делая все, чтобы голос не сорвался. – А еще чрезвычайно добрая и работящая. Прошла обучение у доктора Пенкар.
– Никогда о таком не слышала, – откликнулась Таджбану. – И как растет Хуши?
Первин подавила желание уточнить, что доктор Пенкар женщина.
– Хиба говорит, что шея и головка у нее окрепли, а я сама вижу, что волосы у нее стали очень густыми. Очаровательная малышка.
– Да, наша Хуши очень похожа на Гюльназ. – Таджбану одобрительно усмехнулась. – Сколько она сейчас весит?
– Точно не знаю, но, кажется, прибавила, а не наоборот. – Первин подумала, что Таджбану, наверное, очень хочет снова увидеть внучку. – И кричит гораздо меньше – молока вдоволь.
– А кормилица ее не взвешивает? – резко осведомилась Таджбану.
– Я днем почти не бываю дома, точно не знаю. – Первин показалось, что ее слова прозвучали неуместно. – Вы правы, очень важно следить за весом Хуши. Я спрошу у кормилицы.
– У вас есть детские весы? – Таджбану вглядывалась в Первин, будто пытаясь поймать ее на лжи.
– Не знаю. – Тут Первин вдруг озарило: – У нашего повара Джона есть на кухне большие весы…
Таджбану прижала ладонь к голове.
– Ох, Мери Май! Мою внучку кладут туда же, куда мясо и лук!
– Мы к завтрашнему дню обязательно купим нужные весы, – поспешно пообещала Первин, понимая, что Таджбану, видимо, очень переживает из-за того, что пока не стала полноценной бабушкой. – Арман съездит в магазин.
Таджбану покачала головой:
– Пойду выясню, захочет ли Крошечка спуститься. Подожди, пожалуйста. – Она проводила Первин в гостиную. – Садись где хочешь, милочка.
Первин успела забыть, что в родном доме Гюльназ часто называли Крошечкой. Она была младшей из четверых детей и, став подростком, сильно невзлюбила это прозвище.
Первин присела на обитый розовым бархатом стул, неожиданно неудобный, и стала разглядывать гостиную: из розово-зеленой ее недавно переделали в розово-золотую. Первин обратила внимание на новую стенную обивку из блестящего золотистого шелка с обводами из черно-розового галуна. Бельгийскую люстру с сотнями хрустальных подвесок сняли и заменили на новую, похожую на гигантский обвисший книзу цветок. Это, безусловно, была дань последней французской моде – именно в ней Бэнкеры черпали вдохновение. Миссис Бэнкер с мужем поговаривали про долгое путешествие во Францию, но отложили свои планы в связи с беременностью Гюльназ.
Через несколько минут в гостиную вплыла Гюльназ в просторном розовом шелковом халате того же тона, что и краска на стенах. Лицо ее осунулось, и она выглядела неумытой.
– Привет, Гюльназ, – поздоровалась, вставая, Первин.
– Доброе утро. – Голос Гюльназ звучал хрипловато, будто она только что проснулась. Следом за ней вошла служанка в черном платье, белом кружевном передничке и наколке и проводила хозяйку до стула. Придержала его, пока Гюльназ садилась напротив Первин.
– Ступай, – обронила Гюльназ.
Служанка послушно повернулась и вышла. Первин заметила, что дверь она прикрывала медленно, чтобы осталась щелка.
Так куда удобнее подслушивать.
– На самом деле уже ближе к вечеру. Как ты себя чувствуешь? – Первин говорила громко, с подчеркнутой бодростью.
– Вполне неплохо. – Гюльназ уперлась глазами в пол. – А Растом тоже пришел?
– Нет. Он несколько раз пытался, но ему каждый раз говорили, что ты слишком устала и не принимаешь.
– Я все испортила. Я не в состоянии показаться ему на глаза. – Гюльназ повесила голову – то ли от изнеможения, то ли от стыда.