Страница 70 из 136
– Констебли переводили его слова, но имени не называли. Он маленького роста для англичанина, и волосы у него, кажется, рыжие. – Сунанда покачала головой. – Может, он болеет?
Рыжие волосы считались признаком недокормленности, так что Первин уловила мысль Сунанды. По описанию инспектор походил на Вогана – и он же допрашивал Мириам Пенкар.
– Давайте начнем с самого начала. Как я слышала, вы сказали Гите, что хотите со мной увидеться. Почему?
– Из-за разговора с вашим отцом, – пробормотала Сунанда. – Мы с ним говорили в саду утром в пятницу. Он спросил, знаю ли я кого-то, кто заплатил бы барристеру. Мне было очень стыдно, что я никого не смогла предложить, но у меня отложены кое-какие деньги, а еще мне должны расчет в Бхатия-Хаусе.
– Вы сказали отцу, что собираетесь за ними сходить?
Сунанда покачала головой:
– Я не хотела говорить – вдруг ничего не получится. Гите сказала, что пойду в город повидаться с вами, потому что надеялась, что вы отвезете меня в Бхатия-Хаус на машине.
Первин понимала: отец знать не знает, что спровоцировал Сунанду. Впрочем, Первин и сама не без греха.
– Я пытаюсь вспомнить, говорила ли я вам, что, поскольку вы под залогом, вам запрещено входить в Бхатия-Хаус.
Сунанда горестно скривилась:
– Не знаю. Я почти ничего не помню из того дня.
– Ну, сделанного не воротишь. – Первин вздохнула. – Сядьте поудобнее и расскажите, что случилось после того, как вы вышли из моего дома.
– Когда я вышла, было еще прохладно, – начала Сунанда, отступая в сторону и опускаясь на пол у стены. – Но еще в Дадаре мне стало очень жарко, рана заболела. Я спросила дорогу у торговца, он сказал, что до Форта пешком часа четыре. А до Гхаткопара меньше двух. – Сунанда бросила на Первин удрученный взгляд. – Когда я шла по Агра-роуд, меня узнал один возница и подвез бесплатно. Потом я за пятнадцать минут дошла до Бхатия-Хауса.
Первин задумалась о хронологии действий полиции.
– А когда вы заходили в ворота Бхатия-Хауса, вы видели охранника?
– Я зашла по-другому – через соседнее поле. Увидела детей, они играли с Чандини, с другой айей, – пояснила она Первин. – Они меня заметили. Ишан подбежал ко мне, за ним и остальные.
– А потом? – спросила Первин.
До того Сунанда сидела, привалившись к стене, а сейчас немного передвинула ноги.
– Ишан очень переживал – решил, что я от них ушла. Я не хотела ему говорить, что меня арестовали. Сказала, что еще приду повидаться. Дети обрадовались. Тронули мне сердце, я даже заплакала.
– Вы долго с ними пробыли?
– Недолго, – ответила Сунанда, и на глаза ей навернулись слезы. – Чандини боялась, что меня увидят, поэтому я пошла в дом.
Сунанда описала, что пробралась внутрь через черный ход – его не запирают.
– Из-за угла вышла Ошади, увидела меня, очень удивилась. Сказала, что мне нужно уходить, иначе будет беда.
Первин прервала записи.
– И вы ушли?
– Я сказала Ошади, что мне обязательно нужно получить расчет. Она ответила, что сегодня ни в коем случае нельзя беспокоить Уму-бхабху, потому что заболел сэр Дварканатх. Но я все равно решила попробовать, раз уж приехала в такую даль. Не хотелось возвращаться с пустыми руками.
Сунанда описала, как попрощалась с Ошади и вышла из дома, а потом тихонько вернулась по наружной лестнице.
– Но почему вы вернулись, если вам отказали? – Первин старалась говорить без укора, но ее очень смущало, что Сунанда раз за разом поступала наперекор ее советам. В суде это будет выглядеть подозрительно.
– Помните, бегум дала мне денег за то, что я помогла Ишану? Я их припрятала в доме. А потом меня заметила Мангала-бхабхи. Закричала, что сообщит в полицию, что я пришла что-то украсть. Я сразу же убежала, но знаю, что выглядит это очень дурно. Они больше никогда не возьмут меня на работу. – Закончив рассказ, Сунанда разрыдалась.
Первин подошла к ней, присела на корточки, погладила по голове.
– А почему вы потом пошли к брату, а не к нам?
– В Бхатия-Хаусе у меня ничего не получилось. А Говинд всегда мне сочувствует.
– Вы его старшая сестра. И он тогда заступался за вас перед Амлой.
– Да. Он сказал, что мне лучше переночевать у него, потому что некрасиво являться к вам в таком состоянии.
Первин ждала, что Сунанда упомянет про тодди. Та молчала, поэтому Первин заговорила сама:
– Он говорит, что ночью вам приснился плохой сон.
Сунанда плотно закрыла глаза и чуть заметно кивнула.
Трудно было сказать, многое ли она помнит.
– Вам такой сон впервые приснился?
– Нет. Но сон нехороший, я не хочу о нем говорить, – сказала Сунанда.
Первин решила задать другой вопрос:
– Ну ладно. Вы когда-нибудь ездили с детьми Бхатия к морю?
Сунанда будто одеревенела.
– Один раз. На праздник в большом доме. Прямо за домом было море.
– Ума или Мангала ездили с вами?
– Нет. Нас туда отвозил муж Умы-бхабху. – Губы у Сунанды задрожали.
– Кто-то из детей едва не утонул?
– Нет. Пожалуйста, я не хочу больше об этом говорить.
У Первин нарастало ощущение, что там, на морском берегу, что-то случилось, но сегодня она об этом точно не узнает. Главное сейчас – спасти Сунанду от новых неприятностей с законом.
– Хорошо. Давайте поговорим про нынешнюю ситуацию. Мне нужно знать, что вам сказали полицейские.
Прежде чем ответить, Сунанда тяжело вздохнула.
– Они мне сказали: им известно, что я оставалась с нанасетом наедине за день до того, как он умер. То есть теперь меня обвиняют уже в двух преступлениях: в аборте и в убийстве. Я тогда сильно расплакалась. А потом Мукеш мне сказал: приговор не будет строгим, если я скажу всю правду. Сказал, что белый инспектор хочет знать, кто этот плохой человек.
– Плохой человек? Как вы думаете, кого он имеет в виду? – осторожно поинтересовалась Первин.
– Того, чей ребенок был у меня в животе! – промямлила Сунанда. – Но вы же знаете: нет у меня никакого мужчины.
Сунанда держится за свою версию, подумала Первин.
– Тогда Мукеш сказал: «Если ты нам соврала про это, мы сразу поймем, что ты соврала и насчет сэра Дварканатха».
Первин и сама опасалась, что полицейские уцепятся за тот факт, что Сунанда оказалась в Бхатия-Хаусе во время болезни сэра Дварканатха.
– И что вы им ответили?
– Ничего, только назвала ваше имя. И сказала, что вы мой адвокат.