Хозяйка дома Бхатия

– Всего одну рюмку, а потом у нее совсем силы кончились. – Говинд искоса посмотрел на Первин, будто стыдясь того, что напоил сестру. – Я ей сказал, чтобы она переночевала у нас, а к вам вернулась с утра. Амла рассердилась и забрала детей к родителям.

– Где именно ночевала Сунанда?

– Она всегда ночевала с детьми. Там, за занавеской. – Голос Говинда зазвучал резко, как будто он почувствовал ее подозрения.

Первин не хотела обижать его беспочвенно, поэтому дальше очень аккуратно подбирала слова.

– Полагаю, дети очень хорошо относились к Сунанде. К своей любимой тетушке. – Говинд кивнул, а Первин продолжила: – Сунанда сказала, вы пытались найти ей пару.

– Она хочет выйти замуж. Но нам даже всей семьей не собрать ей приличное приданое. – Посмотрев на камни в тачке, Говинд прибавил: – Мою сестру нельзя выдавать за человека старого или злого. А именно такие обычно соглашаются взять бесприданниц. Я сказал Амле, что мы Сунанду такому не отдадим.

Первин и раньше слышала истории про то, как девушки со скудным приданым вынуждены были вступать в отвратительные мезальянсы со стариками. Говинд молодец, что решил не отдавать Сунанду кому попало.

– Полицейские за ней пришли в пятницу?

– Нет. В субботу утром. Она не успела к вам вернуться.

Первин предположила, что Сунанду могли арестовать по ошибке.

– Полицейские знали, что ее выпустили под залог?

– Констебль сказал, что она нарушила правила, когда пошла к Бхатия. – Глаза у Говинда увлажнились. – Пойти к бывшему работодателю за жалованьем – это разве преступление?

– Вот, значит, куда она отправилась в пятницу! – Первин с трудом скрывала недоверие.

– Да. Сказала, что ей нужно заплатить барристеру.

Выходит, Сунанда поняла рассуждения Джамшеджи о деньгах.

– И что там случилось?

– Она мне сказала только, что хозяйка была слишком занята и не смогла ее принять. Я ей на это: а ты чего ждала? Бхатия много кому не платят. – В голосе Говинда звенело отчаяние.

– Это очень плохо, – ответила Первин, чувствуя, что слишком мягко выразилась, а на деле ее душила ярость. – Как вы думаете, мне нужно еще что-то знать?

Глаза Говинда забегали, он будто боялся, что кто-то появится и прервет разговор.

– Ночью Сунанде приснился дурной сон, она проснулась с криком.

Первин успела увериться в том, что эти страшные сны – ключ к пониманию того, что Сунанда отказывается ей открыть.

– Вот как! А вы не помните, что именно она кричала?

– Кажется, там было слово «мотабхаи».

Первин вздрогнула: это совпадало с рассказом Гиты – та слышала, что Сунанда кричит во сне «брат».

– Может, Сунанда звала вас?

– Нет! – Говинд, похоже, испугался. – Мотабхаи – это старший брат. А я ее на год младше. Она меня зовет по имени.

– Она вам ничего не рассказала про свой сон?

Говинд уставился в тележку, будто ища ответ в ее грязных глубинах. А потом произнес:

– Она говорила про море. Большие волны. И еще что-то про детей.

Первин тут же зацепилась за это слово.

– Про детей Бхатия?

– Я не спрашивал. И Гхаткопар совсем не рядом с морем! – Говинд говорил тихо. – Сунанда выкрикивала что-то несуразное. Вроде подумала, что скоро умрет.

В Оксфорде Первин довелось читать «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда. Погружение в воду и спасение из воды в этой книге связывалось с родами. Она подумала: на Сунанду обрушилось столько обвинений в прерывании беременности, что тревоги нашли отражение в снах.

– Она не боялась за жизнь детей?

Говинд беспомощно вскинул руки.

– Я ее не расспрашивал. Хотел только, чтобы она успокоилась. Она снова уснула. А в субботу, только солнце встало, пришел констебль. Я так разволновался, что даже не понял, куда он ее увез. Наверное, он мне вообще этого не сказал.

– Возможно, в участок Гамдеви, как и в прошлый раз. Я прямо сейчас туда поеду. Вы собирались ее навестить?

– Да. И пусть Амла говорит что хочет.

– Мне кажется, Сунанду это сильно утешит.

Первин уже корила себя за то, что заподозрила Говинда в надругательстве над сестрой. При этом она не могла отделаться от ощущения, что кто-то другой нанес Сунанде тяжелую душевную травму.

– Ваша сестра кого-то боялась?

– Разумеется! – Говинд вгляделся Первин в лицо. – Она боялась обеих матерей в Бхатия-Хаусе, переживала, что они к чему-нибудь придерутся и уволят ее. Детей она любила, но работать там было очень тяжело.

– Да, Бхатия очень требовательные, – с сочувствием произнесла Первин.

Говинд опустил на тачку натруженные ладони. Поднял глаза и пробормотал.

– Я таскаю камни для Бхатия. Спина болит, но день окончен – и я свободен. Она тоже таскала камни – этих драгоценных детей. Она этого не говорила, но мне кажется, в дом она в пятницу вернулась еще и из-за них.

Тут в проулок ворвался какой-то чумазый подросток. Взглянул на Говинда:

– А, вот ты где! Начальник идет.

Говинд выскользнул из проулка прежде, чем Первин успела попрощаться.