Хозяйка дома Бхатия

– Как мне кажется, Бхатия оказались в очень сложном положении. Если Парвеш и Ума отменят решение бывшего главы семейства, это могут счесть неуважением.

Гюльназ скривилась:

– Но многие индуисты жертвуют на благотворительность на смертном одре. Возможно, сэр Дварканатх передумал.

– Если был в силах говорить, – заметила Первин. – Здесь нужно многое…

– А, вы сели завтракать без меня! Какой ужас!

Резкий голос Растома прервал Первин на полуслове. Она не услышала, как брат вошел в столовую, а теперь смотрела, как он садится на свободное место рядом с Гюльназ.

– Прости, мы не знали, когда ты вернешься из Гхаткопара, – извинилась Камелия.

– Неважно, яичницы тебе осталось вдоволь. Смотри, и малышка Хуши здесь, мирно спит в колыбельке. И сны ее пахнут имбирем и кардамоном, – пошутил Джамшеджи.

Растом нагнулся и погладил дочку по головке – веки ее дрогнули, и она недовольно вскрикнула.

– Вот я и дома. – Растом отнял руку, взял вилку. – Из одного дома несчастий в другой.

– Бхатия очень подавлены? – спросила Первин, игнорируя обиду, нанесенную ее собственной семье; на самом деле ей было очень неприятно.

– Они стараются сохранять приличия, вспоминают все хорошее, что связано с сэром Дварканатхом. Все там болтали про то про се. Десятки людей пришли с соболезнованиями.

– Кто именно? – поинтересовался, подняв брови, Джамшеджи.

– Многие члены законодательного совета, строительные магнаты и, разумеется, соседи по Гхаткопару. Говорили все на гуджарати. Уходя, я даже заметил нескольких англичан, они как раз прибыли, в том числе Малькольм Стоув.

– Ты говорил с Умой? – осведомилась Гюльназ.

– Нет, конечно! – резко ответил Растом. – У меня деловые отношения с мужем твоей подруги. Мне важно было принести Парвешу свои соболезнования и понять, что он собирается делать с компанией отца.

Гюльназ поджала губы.

– Очень плохо. Она наверняка знает, каково было его предсмертное желание!

– Что ты имеешь в виду, душенька? – Камелия говорила очень мягко, как в последнее время уже привыкла говорить с Гюльназ.

– Ума должна знать, совершил ли сэр Дварканатх последнее деяние милосердия. Я только что говорила, что он, возможно, пересмотрел свое решение касательно больницы.

– Мы понятия не имеем о том, что происходит в их семье, – отрывисто произнес Джамшеджи. – Гюльназ, передай мне соль, пожалуйста.

Гюльназ так резко толкнула солонку, что она оторвалась от стола.

– То есть вы не позволяете мне высказывать свое мнение. Правильно говорила мама: вот родится ребенок – тогда увидишь.

Первин предупреждающе посмотрела на родителей и обратилась к Гюльназ:

– Объясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду.

– Вы меня больше не любите. Все за мной следят, все меня ругают. – Гюльназ повернулась и вперила глаза в Растома. – Даже ты. Жалкий из тебя отец!

– Я этого не потерплю, – отчеканил Растом, отодвигая стул от стола. – Ты днем такая же злобная, как и ночью.

– Ты считаешь, что я плохо выполняю свои обязанности? Давай, скажи это при всех. Скажи, почему кричал на меня вчера вечером.

– Дети, пожалуйста, не будем скандалить за столом… – начала было Камелия.

Растом стукнул кулаком по скатерти.

– Нет, я сыт по горло. Я сказал своей жене, что некоторые женщины лучше других справляются с материнскими обязанностями. Они с дочерью провели в лечебнице сорок дней! Я думал, она за это время всему обучится. Но похоже, Гюльназ и здесь оказалась скверной ученицей – как и в школе, где училась с Первин!

– Замолчи! – громыхнул Джамшеджи. – Я не позволю за столом таких речей. И ты немедленно извинишься перед женой.

Растом пробормотал что-то неразборчивое, но сесть не сел. Вместо этого скрестил на груди руки и вызывающе посмотрел на Гюльназ. Она съежилась на стуле, уронила голову, будто стыдясь смотреть на остальных. Первин пересела на соседний стул, но Гюльназ отстранилась. Видимо, из слов Растома она вынесла ложное впечатление, что Первин над ней насмехалась.

– Гюльназ, Растом сам не знает, что говорит. Просто вы оба очень устали, – попыталась сгладить ситуацию Камелия. – Нужно срочно найти тебе помощь. В понедельник утром я позвоню в агентство.

Гюльназ отозвалась чуть слышно:

– Не вкладывайте ему в уста слова, в которые он не верит. И я не хочу, чтобы за Хуши ухаживала посторонняя. Это небезопасно.

– Значит, Гита будет помогать тебе по мере сил, – выпалил Растом. – И вообще, почему ты внизу? Ребенка тебе принесут, когда ты понадобишься.

Первин больше не могла сдерживать ярость.

– Ты, значит, собираешься отнести Хуши наверх, когда она проснется? Так и подобает отцу, – произнесла она саркастически.

– Не лезь в наши отношения! – огрызнулся Растом. – Мы все знаем, что Гюльназ никчемная мать. Ее нужно показать врачу.

– Что? – Вилка Гюльназ зазвенела по столу. – Значит, на самом деле Мириам Пенкар за этим приезжала, да, Первин? Ты хотела, чтобы она вылечила меня?

Хуши захныкала, потом быстро перешла на крик, Растом зажал ладонями уши.

Камелия потянулась, взяла девочку, положила на колени. Произнесла, перекрывая плач:

– Это я попросила доктора осмотреть Хуши. И она ведь помогла, правда? Прости Растома, я прошу тебя. Он очень устал, поэтому и несет чушь.

– Я устала сильнее! – с вызовом произнесла Гюльназ. – И мне противно слышать, как вы оправдываете своего сына. Ну конечно, он-то вам настоящая родня!

– Гюльназ, ты моя дочь. Пожалуйста, не говори так, – взмолился Джамшеджи.

– Хорошо, мистер Мистри! Я вообще больше ничего вам не стану говорить, никогда в жизни! – Яростный взгляд Гюльназ заметался по столу. Она вскочила, уронив салфетку на пол. Посмотрела на Хуши, которая уже ревела во всю мочь. Покачала головой и вышла.