Страница 33 из 136
9
Крыша над головой
Парсийскую колонию Дадар строили для состоятельных; у всех соседей Первин было хотя бы по одной служанке. В доме Мистри работали пятеро, обслуживая обе половины дуплекса, а впоследствии Растом с Гюльназ собирались нанять дополнительный штат – ухаживать за детьми.
Чтобы разместить служанок, в углу сада Мистри выстроили домик с двумя комнатами. Это была незамысловатая квадратная постройка из известняка с покатой черепичной крышей: благодаря широкому водостоку и вырытой под ним канаве струи дождя не попадали на веранду. Сейчас в этом домике жила только старшая горничная Мистри Гита, потому что ее мать Тару уехала домой в Бенгалию навестить родню.
Первин попросила Сунанду подождать на стуле в саду, пока она все объяснит Гите – та стояла у гладильной доски и орудовала утюгом, нагревая его на специальной подставке над уличной печуркой. Видимо, из-за крошечного роста – всего сто сорок пять сантиметров, последствия голодного детства, – Гита особенно тщательно следила за своей внешностью. На ней все еще было сари, которое она надела к торжественному обеду: из ярко-желтого хлопкового тюля, цвет которого подчеркивала гирлянда из бархатцев, вплетенная в уложенную на затылке косу. Все это ярко контрастировало с заляпанной кровью и грязью Сунандой.
– Добрый день. Не знала, что тебе поручат стирать вещи Хуши. – Первин сразу заметила стопку пеленок на гладильной доске, равно как и то, что лоб у Гиты взмок от пота. День стоял жаркий, так что работа ей выпала особенно тяжкая.
– На самом деле стирать и гладить должна Лакшми, но Гюльназ ее не отпускает от ребенка. – Взглянув на Сунанду, Гита прошептала: – Кто эта грязнуля? Она из трущоб?
– Ее зовут Сунанда Чавда. Она раньше жила в Кальбадеви, а не в трущобах. – Первин старалась говорить негромко, но так, чтобы ее было слышно поверх отчаянного рева, который начал долетать из окна наверху. Что, Хуши услышала ее голос и опять протестует? – Сунанде негде ночевать. Я бы хотела, чтобы она осталась у нас на несколько недель. Надеюсь, ты не станешь ее обижать, а я, в свою очередь, за нее ручаюсь.
Повисло молчание, в него вполз запах подгоревшего хлопка. Гита тут же подняла утюг и пробормотала:
– Вы хотите сказать, она будет ночевать в садовом домике? – Первин кивнула, а Гита продолжила совсем отрывисто: – То есть она будет вместо моей матери?
– Вовсе нет! – поспешила успокоить ее Первин. – Сунанда работает айей в Гхаткопаре. У нее выдалось несколько тяжелых дней, и я хочу, чтобы она передохнула. К возвращению Тару из Бенгалии она, скорее всего, уже съедет.
– Скорее всего? – Гита отложила исходящую паром пеленку и принялась наглаживать следующую, всем видом показывая, как она переживает.
По поведению Гиты Первин поняла, что недостаточно убедительно изложила все обстоятельства; нужно подумать, что еще она может раскрыть.
– Сунанда, как и ты, родом не из Бомбея. Она жила в Кальбадеви в семье брата. Брат с женой ее выгнали, хотя у нее раны от ожогов, и ей нужно место, где она может отлежаться.
– Если она настолько отлежалась, что может разгуливать по саду, что ей еще нужно? Она вами пользуется!
– Когда я вас представлю, ты увидишь вблизи следы ожогов на руках и пятна засохшей крови у нее на сари. – Увидев, что Гита поморщилась, Первин продолжила: – У нее на животе тоже ожог. Если тебе действительно интересно, я могу рассказать остальное. Только отставь утюг.
Гита водрузила утюг на подставку, а Первин подошла к ней ближе и заговорила шепотом:
– Помнишь, я на прошлой неделе ездила в Бхатия-Хаус на благотворительное чаепитие? Сунанда там работала, она накрыла собой маленького мальчика, на котором вспыхнула одежда. Спасла ему жизнь. Но потом ей никто не помог с лечением, раны от ожогов воспалились. Я считаю, что обязана ей помочь. Как мы с тобой помогли друг другу.
Выражение лица Гиты смягчилось. Во-первых, Первин рассказала очень трогательную историю, а во-вторых, последние ее слова стали напоминанием про их знакомство в Калькутте, где Гита, терпя постоянные издевательства, работала у свекра и свекрови Первин, Содавалла. Первин оплатила Гите и ее матери переезд через всю страну, они получали жалование в два раза больше, а работать в доме у родителей Первин было не так тяжело. Гита вздохнула и сказала:
– Надеюсь, она сама сможет наполнить себе ванну. У меня и так полно работы.
– Спасибо, Гита. – Вздохнув от облегчения, Первин вернулась к Сунанде и сообщила, что той ничто не мешает принять ванну, а потом отдохнуть в садовом домике, – возможно, первое время Гита будет ее сторониться, но потом они обязательно познакомятся. Первин лично представила их друг другу, отвела Сунанду в садовый домик, показала, где находится ванная. Сунанда, поработав в богатом доме, знала, как устроены водопровод и удобства с канализацией.
– Я тут все потом приберу, – пообещала Сунанда. – Большое вам спасибо.
«Ну и денек!» – подумала Первин, попрощавшись с Сунандой и напомнив, чтобы та ничего не говорила Гите про арест: чем больше людей будут об этом знать, тем сильнее вероятность, что их потом потащат в суд. Сунанда кивнула – Первин оставалось лишь надеяться, что она не забудет ее совет. Она знала, что после ареста, будучи в шоковом состоянии, клиенты зачастую даже не помнят, что делали накануне.
В дом Первин зашла через заднюю веранду и сразу почувствовала дивный запах кардамона – вернее, десерта, который ей так и не достался. Пошла наверх, к себе в комнату. Через стену, делившую дуплекс пополам, долетали взрывы плача. Первин расслышала приглушенное воркование – явно Лакшми, потому что Гюльназ всегда пела высоким приятным голосом.
Первин никак не могла сосредоточиться, поэтому отправилась в пустой кабинет Джамшеджи, расположенный на первом этаже. Усевшись за его рабочий стол, она взяла лист писчей бумаги и подумала, что напишет Уме Бхатия. С трудом подбирала нужные слова и в результате ограничилась запиской с сообщением, что в связи с непредвиденными обстоятельствами Сунанда сейчас находится в ее доме, а сама Первин очень просит разрешения приехать в пятницу и разъяснить суть дела.