Страница 22 из 136
6
Новорожденная дома
Утром в четверг все привычные домашние заботы отошли на второй план, вытесненные предстоящим приездом Гюльназ и Хуши. Джон, повар семейства Мистри, готовил дюжину блюд, в чем ему помогал юный Наин – у того покраснели глаза, столько ему пришлось нарезать лука. Гита скребла и драила, ей помогала еще одна служанка, специально нанятая несколько дней назад. Мать Первин Камелия ходила по саду, срезая розы для праздничных композиций.
Ни Первин, ни Джамшеджи, ни Растом в этот день не пошли на работу. Растом надел самый лучший костюм и теперь следил, как Арман намывает «Даймлер» – на нем предстояло ехать в лечебницу за Гюльназ и Хуши. К их возвращению должны были прибыть родители Гюльназ, а также жрец, которому предстояло благословить мать и младенца.
Посреди всех этих сложных приготовлений никто не заметил, что Первин после завтрака тихонько ушла к себе. Она мирно сидела в спальне и читала книгу Маргарет Сэнгер. С изумлением выяснила, что избыточное число беременностей является проблемой и в Америке, а вот в Голландии уже сорок лет женщины могут принимать таблетки, которые Сэнгер называла «контрацептивами». Первин с головой ушла в чтение и сообразила, сколько времени успело пролететь, только когда большие напольные часы пробили полдень.
Первин положила книгу на прикроватный столик, вышла в коридор и посмотрела на улицу. Перед дуплексом стояли их собственный черный «Даймлер» и большой, выкрашенный под заказ в зеленый цвет лимузин «Пежо», принадлежавший Бэнкерам.
Первин расправила парадное гара-сари
[30]
[Гара-сари – сари, полностью расшитое особым парсийским узором, обычно цветочным.]
из голубого шелкового атласа с ручной вышивкой – розовыми цветочками, зелеными лозами и бирюзовыми попугаями – и спустилась.
– Давно все началось? – спросила она, засунув голову в кухню.
Джон, который склонился над столом и раскатывал ротли, поднял глаза:
– Полчаса назад. Ваши родные, родители Гюльназ и жрец пьют чай. Гюльназ-мемсагиб и новорожденная на другой половине, принимают ритуальную ванну.
Первин поспешно прошла через главный вход на половину Растома и Гюльназ. Аромат свежих роз долетал из серебряной вазы, стоявшей на нарядном резном столике в прихожей. Она услышала, что из комнаты, которую Гюльназ любила именовать будуаром, долетает вежливая болтовня. Это заграничное слово хорошо подходило роскошному интерьеру в светло-зеленых тонах, уставленному модной эдвардианской мебелью.
Первин мимоходом улыбнулась родным, а потом поприветствовала пожилого жреца и родителей Гюльназ, Хоми и Таджбану Бэнкер. Села на стул рядом с диваном, где расположились ее родители.
– Гюльназ все еще принимает священную ванну, – прошептала Таджбану – у нее, как и у Гюльназ, были тонкие черты лица и светлая кожа, хотя возраст наградил ее лишним весом и вторым подбородком. – Она пожелала остаться одна. Странно, не так ли?
Первин бы тоже не захотела принимать ванну при других, но вслух этого не сказала. Вместо этого спросила шепотом:
– А Хуши тоже она будет купать?
– Нет. Омовение Хуши она поручила нам с твоей мамой. – Таджбану с улыбкой повернулась к Камелии: – Гюльназ очень переживала, а нам нетрудно, правда?
Первин обвела взглядом безупречно убранный «будуар».
– А где Хуши?
– Крепко спит на веранде! – доложил Хоми Бэнкер, симпатичный пожилой мужчина, выглядевший особенно сухопарым рядом с округлой женой.
Первин смутило, что они не раздумывая оставили ребенка одного, однако переспросить она постеснялась, поэтому, тихонько извинившись, вышла из комнаты.
Хуши лежала в колыбельке, одетая в пышное белое платьице. Гюльназ и Камелия долго не могли сойтись в том, как должен выглядеть джори-пори – набор одежды для младенца. В результате решили его заказать в Пестонджи-Хаусе, расположенном в Форте магазине, где портнихами работали вдовы-парсийки. Магазин обеспечивал и качество, и соблюдение традиций.
Первин нагнулась над девочкой, разглядывая, как она при каждом выдохе раздувает крошечные ноздри. Глаза Хуши были закрыты, и Первин увидела крошечные реснички, такие же густые и черные, как и у нее самой. Она осторожно вытянула руку и отогнала муху, которая ползла по голове ребенка.
– Мемсагиб?
Услышав тихий неуверенный голос, Первин обернулась и увидела девушку в тускло-бежевом хлопковом сари со стопкой подгузников в руках.
– Я Первин, тетя ребенка. – Произнеся последние слова, Первин ощутила, как странно они звучат. Ей казалось, что она еще не достигла тех лет, когда ее можно будет называть тетушкой – молодые люди так обращались к более зрелым женщинам. И тем не менее перед нею лежала ее собственная племянница.
– Я только на минуточку отошла!
– Конечно-конечно, – поспешила успокоить айю Первин, поняв, что она боится нагоняя за то, что оставила ребенка. Потом Первин снова повернулась к Хуши, встала у колыбельки на колени, протянула руки. Может, на сей раз племянница позволит взять себя на ручки? Но стоило Первин подсунуть ладони под крошечные плечики девочки, та захныкала. Первин не сдалась и вынула малышку из колыбели. Потом посмотрела на айю:
– Как вас зовут?
– Лакшми, – ответила девушка, тревожно переводя взгляд с Первин на ребенка. – Это моя работа, Первин-мемсагиб. Я прошу вас.
– Вы из агентства? – Первин прикинула, что на вид Лакшми не больше пятнадцати.
Лакшми помотала головой и ответила:
– Я раньше работала в семействе Ковасджи. Бабушка вашей девочки с ними знакома.
– Боже! Что ты с ней делаешь?!
Первин обернулась и увидела, что на веранду вышла Гюльназ. Только что из ванны, пряди мокрых волос выбились из-под матхабаны
[31]
[Матхабана – полоска тонкой белой ткани, которую парсы носят в качестве головной повязки.]
, повязанной вокруг головы. На ней было новое изумительное сари из бледно-розового шелкового шифона с тонкой, вышитой гладью каймой из цветов и гранатов.
– С возвращением, – откликнулась Первин, надеясь, что Гюльназ наконец-то отреагирует на ее записку с извинениями. – Вот, учусь держать Хуши. Думаю, дома ей будет лучше, чем в лечебнице…
– Прекрати! Ты ей синяков на головку наставишь! – прервала Гюльназ и бросилась к ним, протянув руки к Хуши. Первин не сразу поняла, что Гюльназ не пытается по-другому расположить ее руки, а хочет вообще забрать дочку. Внутри всплеснулась обида, но, когда Гюльназ дернула малышку на себя, Первин отпустила.