Страница 16 из 136
4
Сожаления и соответствия
Совместное с Колином пребывание в кресле не ограничилось одними поцелуями. Первин не сомневалась: если бы не скрипнула кухонная дверь, они бы оба потеряли голову. То, что мужчина признался тебе в любви, еще не значит, что ты можешь забыться до такой степени.
Первин подскочила и присела на диван, пряча расстегнутую блузку под паллу
[25]
[Паллу – свисающий конец сари.]
сари. Колин сокрушенно улыбнулся и заговорил о том, что нужно бы успеть в библиотеку до начала полуденной жары.
– Прекрасная мысль, – откликнулась Первин. – Тогда я пойду. Какой роскошный завтрак. Мне сегодня будет хорошо работаться.
Она быстренько вышла через кухонную дверь, попрощалась с Рамой, который мыл принесенную дыню. Возможно, Рама о чем-то и догадывался; Первин оставалось только уповать на обратное – не хотелось, чтобы он утратил уважение к Колину.
А про нее саму что он подумает? Негоже женщине одной, без сопровождения, приходить в гости к мужчине. Она повела себя крайне неосмотрительно – а все потому, что никак не могла успокоиться после размолвки с Гюльназ. Собственно, вот это действительно серьезная неприятность, об этом и надо думать.
Через десять часов после размолвки Первин написала Гюльназ короткое извинение, запечатала в конверт и отдала посыльному их фирмы Джаянту для доставки. Утром в среду ответа не последовало. Логика подсказывала Первин, что нужно еще раз съездить в лечебницу, вот только воображение рисовало ей, что Гюльназ так и кипит от негодования и готовит для нее еще более язвительные слова.
Первин понимала смехотворность своих колебаний. Если в Оксфорде она пережила безжалостные допросы своих тьюторов, поздно теперь бояться разгневанной невестки.
В результате она, однако, решила воздержаться от визита, потому что сорок дней, которые Гюльназ и Хуши полагалось провести в лечебнице, подходили к концу. Скоро они будут дома для ритуального омовения и торжественной трапезы, на которую приглашены и родители Гюльназ.
Первин помнила и про поручение Гюльназ – отвезти Уме Бхатия второе пожертвование. Первин убила кучу времени на размышления о том, что, если добавить это пожертвование к первому, получится несуразная сумма – 102 рупии. Но Гюльназ так пожелала; если, вернувшись в четверг утром домой, она узнает, что ничего не сделано, это может привести к новой размолвке.
Первин попросила Армана, их безотказного семейного шофера, еще раз доставить ее туда, куда она ездила на благотворительное чаепитие. В Гхаткопар они отправились поутру, до самого беспощадного зноя, и Первин смогла насладиться видами. Вдоль шоссе на Агру тянулись поля и солончаки, встречались небольшие скопления людей: многие что-то готовили у дороги или отдыхали в тени. Земля, как и деревья, была выжжена зноем. Срочно требовался дождь.
Первин сообразила, что многие из скопившихся у дороги ждут подвод, которые развезут их на работу в дома состоятельных местных жителей. Слуги по большей части каждый день ездили на службу и обратно, а билеты на поезд были для них слишком дороги.
В прошлый свой визит в Бхатия-Хаус Первин видела там множество слуг-мужчин, которые подавали на стол, и целую стайку нянек, которые следили за детьми. Еще она вспомнила представительную фигуру служанки по имени Ошади, которая сильно разволновалась, когда ей передали деньги для Сунанды. Первин гадала, на что Сунанда потратит свалившееся на нее богатство. Айи обычно зарабатывали по десять-пятнадцать рупий в месяц – Первин это узнала из разговоров родителей про будущую айю для Хуши.
Когда они съехали с широкого шоссе, Арман сбросил скорость и покатил по узкой дороге к Гхаткопару. Движение в это время дня в основном состояло из повозок, запряженных буйволами, и велосипедов. У переполненных корзин сидели торговцы фруктами и овощами, на некоторых лавках висели вывески на гуджарати: здесь продают лекарства, сухофрукты, все такое. Они миновали храм Вирешвар-Махдев – перед входом индуисты сбрасывали сандалии и заходили внутрь помолиться.
Судя по храму и коммерческим зданиям, это поселение стремительно переставало быть деревней. В географическом смысле Гхаткопар находился за пределами Бомбея, налоги здесь платили не как в городе. Однако, поскольку сэр Дварканатх щедро жертвовал деньги разным бомбейским организациям, ему присвоили рыцарское звание – на данный момент он был, как говорили, самым влиятельным индусом в составе городского законодательного совета. Невероятное достижение для человека, который, по собственным словам, прибыл в Бомбей из Бхаруха без гроша в кармане.
Во время чаепития выражение лица сэра Дварканатха никак не вязалось с его жизнеутверждающей речью. Первин не понравилась резкость его обхождения с Умой, хотя ей и было привычно видеть, что родители считают своих отпрысков полными неумехами. На работе Джамшеджи внимательно следил за всеми ее действиями, хотя недавно присвоил ей титул партнера, что значило, что справляется она не так уж плохо.
Рядом с будкой охранника на въезде в Бхатия-Хаус Первин высунулась из окошка машины и описала ситуацию дурвану – тот внимательно выслушал, записал ее имя и только потом впустил их на территорию. Первин заметила, что на части газона разбросаны крикетные биты и мячи – будто после прерванной игры.
Под навесом у главного входа стояли темно-синий «Роллс-Ройс» «Серебристый призрак» и зеленый «Бьюик». На широком переднем сиденье «Роллса» разлегся шофер, накрыв лицо газетой.
– Не знала, что у Бхатия две машины! – Первин пришлось говорить громко, чтобы перекрыть собачий лай.
– Мне кажется, сэру Дварканатху принадлежит только «Бьюик»; его шофер мне еще хвастался на одном приеме, – ответил Арман, открывая дверцу машины.
Первин вылезла, прихватив портфель, подошла рассмотреть машину и заметила на ней герб: два тигра по сторонам от дерева бодхи. Внизу красовалась надпись на гуджарати: «Варанпур».
Похоже, сам наваб приехал в гости к сэру Дварканатху. Первин занервничала, решив, что, возможно, выбрала неудачное время. А потом услышала неподалеку надрывный вой.
– Надеюсь, собаки не поймали кота, – пробормотала она, обращаясь к Арману.
– Что? – Арман покачал головой и вслед за Первин завернул за угол дома.
У Первин екнуло сердце, когда она увидела, что стая из дюжины бродячих собак окружила рыжеволосую женщину в лавандовом сари – та прижимала к груди ридикюль.
– Чалло, чалло!
[26]
[Чалло – восклицание, означающее «Прочь».]