Страница 134 из 136
Первин бросила быстрый взгляд на отца. Она никогда еще не слышала, чтобы индиец говорил с британцем в таком тоне. Прескотт, похоже, тоже опешил, потому что на скулах у него вспыхнули два красных пятнышка. Он вроде бы собирался что-то добавить, но потом просто сжал губы и вышел.
Первин снова взглянула на отца, а он знаком попросил ее собрать документы, просмотренные генеральным прокурором. Однако, когда она потянулась к стопке, Канга накрыл ее рукой.
– Как вам известно, в прокуратуре могут отказаться от разбирательств по незакрытому делу, – сказал Канга. – Я бы хотел поделиться с главным обвинителем представленными вами свидетельскими показаниями. Можно?
– Безусловно. У нас есть заверенные копии, – сказал Джамшеджи, открывая портфель.
«Да, – подумала Первин. – Эти показания мы защитим. Любой ценой».
Она глубоко вздохнула и сказала:
– Ваша честь, я вам крайне признательна.
– Довольно благодарности. – Одарив ее теплой улыбкой, Канга добавил: – Не забывайте, что я был свидетелем того, что произошло в прошлую субботу на Балу юристов. Именно вы передали стрелка полиции. И, по всей видимости, спасли от пули многих людей, в том числе и мистера Прескотта.
Через два часа распоряжение генерального прокурора об освобождении из-под стражи Сунанды Чавды уже лежало на столе в полицейском участке Гамдеви, а Первин сидела и ждала.
– Как светло на улице! – воскликнула Сунанда, когда они переступили порог, и заслонила глаза ладонью.
– Да, но я заметила, что собираются тучи. – Первин внутренне усмехнулась, поняв, что почти в точности повторяет слова отца. – Когда мы в первый раз покинули участок Гамдеви, мы отлично перекусили в ресторане за углом. Повторим?
Сунанда покачала головой:
– Я так счастлива, что совсем не хочу есть. Нет места внутри.
– Тогда поехали домой. Все будут очень рады вас видеть.
Пока Первин дожидалась освобождения Сунанды, Джамшеджи вернулся домой и сообщил новости Камелии и Гите.
– Вы так добры, что снова согласились взять меня к себе. Надеюсь, я смогу помыться, прежде чем предстать перед всеми, – сказала Сунанда, скребя грязные волосы.
– Конечно! И нужно обработать ваши ожоги, – добавила Первин.
– А когда я вылечусь, мне лучше уехать в Гуджарат? – продолжала лепетать Сунанда. – Вот только я не знаю, возьмут ли меня обратно в семью.
– Мы можем стать вашей семьей, – предложила Первин. – А что до остального, поговорим в машине.
Армен широким жестом распахнул заднюю дверцу автомобиля.
– Добро пожаловать, Сунанда! Я вас поздравляю. И вас, разумеется, тоже, Первин-баи, с благополучным исходом дела.
Первин поблагодарила шофера. Закрытое дело – не такая громкая победа, как дело выигранное. Если бы она выиграла суд по обвинению в аборте, это обнажило бы двуличие закона по отношению к женщинам. Был бы создан прецедент.
Однако, чтобы суд состоялся, все аргументы Первин должны были быть озвучены барристером-мужчиной. И как бы это выглядело, если бы он повторял как попугай написанные ею слова? Вряд ли бы мужчине удалось без смущения рассуждать о женском цикле. Главное – клиентка спасена от участия в постыдном процессе и вновь обрела свободу.
Когда машина двинулась с места, Сунанда заговорила снова:
– Вы мне сказали, что у вас в доме новая няня. Вашей невестке она нравится больше предыдущей?
Первин коротко ответила, что Гюльназ все еще остается в доме родителей, а потом прибавила:
– Но Хуши у нас очень хорошо. И Хиба не торопится уходить.
Сунанда, прокашлявшись, робко произнесла:
– А вы слышали что-нибудь про Уму-бхабху и мотабхаи? Я очень боюсь, что они обвиняют меня в плохих поступках по отношению к сэру Дварканатху.
– Они знают, что это неправда, – успокоила Сунанду Первин, сжав ее руку. – Парвеш наконец-то предложил полицейским осмотреть бутылки со спиртным, и они выяснили, что в бренди был добавлен ацетат свинца. Бегум сама мне призналась, что это ее рук дело.
Сунанда громко ахнула:
– Та самая рыжеволосая мемсагиб, которая носит сари? Зачем она так ужасно поступила?
– Это длинная история, я по дороге не успею вам ее рассказать.
Первин очень хотелось поведать Сунанде то, что она услышала от Элис: что наваба больше не принимают в бомбейском обществе и он даже выставил виллу «Варанпур» на продажу. Может, в тюрьму его и не посадят, но его репутация погублена.
Но пока, чтобы потянуть время, Первин заговорила про Ошади – к той внезапно явились Парвеш и Ума: они специально приехали в Джуху, чтобы извиниться перед ней за увольнение. А потом попросили ее вернуться, предложив поднять жалование, и Ошади с радостью согласилась.
– Я была в Бхатия-Хаусе и обратила внимание, что Ошади помогает Мангале и ее детям собирать вещи – они уезжают в Лонавалу, – добавила Первин. – Мангала хвасталась, что ее дети будут учиться в лучших школах – они расположены в горах. А сама она будет жить поблизости, в семейном бунгало, вместе с мужем.
– Думаю, так всем будет лучше! – рассудила, выслушав, Сунанда. – А еще, пожалуйста, расскажите, как Ишан. И… мотабхаи.
Из этих слов Первин заключила, что Парвеш всегда будет занимать особое место в сердце Сунанды: он так и останется для нее старшим братом-защитником.
– Ишану гораздо лучше, он уже играет в саду, но, наверное, будет скучать по двоюродным. Настойчиво спрашивал, отдала ли я вам деньги, которые были у него на сохранении, – я обязательно отдам, если вы завтра съездите со мной в контору. А вот что касается будущего фабрики Бхатия, оно под большим вопросом. Парвеш-бхаи хочет передать склады больнице и, возможно, вообще перестанет заниматься камнем.
– А что он будет делать? И на что они будут жить? – тут же встревожилась Сунанда.
– Парвеш-бхаи сказал, что они с Умой подумывают продать часть своих земель в Гхаткопаре под строительство. А у меня к вам важный вопрос! После всего, что случилось, согласитесь ли вы вернуться на работу в Бхатия-Хаус?
Сунанда выдохнула от счастья:
– Это моя главная мечта! Ошади мне как мать.
Первин, очень довольная, снова сжала ее руку. Ума очень хотела, чтобы Сунанда вернулась, и собиралась поднять ей, как и Ошади, жалованье. Впрочем, пусть об этом Ума сама говорит с Сунандой.