Развод. Мы забыли, как любили

Глава 36

Конечно, моя снежная королева еще не скоро оттает. Я видел, как ей больно, но еще видел глубокие трещины в её ледяной броне, но мне казалось, что эта боль теперь была исцеляющей.

И главным признаком того, что я двигаюсь в правильном направлении, было то, что она всё-таки согласилась вчера со мной поужинать.

Пришлось, правда, быстро и за баснословные деньги снять весь этаж лучшего ресторана в столице. Я просто не мог допустить, чтобы на мою королеву, в её провокационном, сводящем с ума бархате, кто-то смел даже посмотреть. Я хотел, чтобы она сияла только для меня. И она сияла.

Во время ужина Грейс прямо и честно сказала мне, что не хочет больше быть той прежней Грейс, какой она была все эти пятнадцать лет брака.

Покорной, удобной, вечно скрывающей свои эмоции за маской безупречной жены лорда.

Она сказала, что нам обоим нужно перестать играть в идеальную аристократическую семью и наконец-то стать самими собой. Научиться разговаривать. Научиться слышать и чувствовать.

Больше в тот вечер мы не говорили о нас.

Ни о разводе, ни о моей глупости с зельями, ни об истинности. Только на отвлеченные темы — о столице, об экономике, об учебе Теона, о её планах на ателье.

Я жадно ловил каждое её слово, но еще больше я следил за ней самой. Смотрел, как изящно она берет столовые приборы тонкими пальцами, как аккуратно отрезает от запеченной рыбы маленький кусочек, макает его в белый соус и отправляет в рот. Я смотрел на изгиб её шеи, на то, как свет играет в её глазах. Смотрел бы и смотрел на это. Бесконечно.

Потом я довез Грейс до её нового, скромного дома на окраине. У дверей она обернулась и посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Всё в твоих руках, Рейган, — лишь сказала она напоследок, перед тем как скрыться за дверью.

А я остался стоять на крыльце и тяжело, прерывисто выдохнул. Впервые за долгое время внутреннее, скручивающее напряжение немного отпустило меня.

Эти слова были не прощением, нет. Это был вызов. Но они означали главное: возможно, не всё еще потеряно у нас. Возможно, я действительно смогу всё исправить и доказать ей, что достоин второго шанса.

А если нет… Что ж, слава богам, драконы живут очень долго. И если понадобится, у меня есть в запасе целая вечность для того, чтобы заново завоевывать мою непокорную Грейс.

День за днем, шаг за шагом.

Из этих приятных, обнадеживающих мыслей меня грубо вырвал голос сына.

— Отец, что ты делаешь? — непонимающе спросил меня Теон.

Только недавно привезли вновь пошитый гардероб, но мне было его не жаль.

Я на секунду повернулся к сыну, затем снова отвернулся к шкафам и с остервенением принялся скидывать на пол свои костюмы. Идеально скроенные пиджаки, шелковые рубашки, дорогие брюки — целое состояние по меркам столичного аристократического общества сейчас безжалостно летело под ноги.

— Давай, сын, подключайся, — бросил я, снимая с вешалки очередной бархатный камзол. — Можешь пока на первое время оставить себе только школьную форму. Остальное тоже выноси во двор. Будем устраивать костер.

Теон осторожно подошел ко мне и положил руку на мое плечо.

— Отец, я ничего не понимаю.

Я сорвал с крючка еще одну вешалку, бросил костюм в общую кучу и тяжело выдохнул.

— Если ты думаешь, что я сошел с ума, то нет, я не сошел. Ну, разве что совсем немного, — я коротко, нервно рассмеялся, отошел от шкафа и посмотрел на эту гору дорогой ткани. — Мы разговаривали с твоей матерью. Я просил прощения. Но обидел её слишком сильно. Знаешь, если бы я пришел к ней домой и застукал её с другим мужиком, боюсь, одним пожаром я бы точно не ограничился... Она у нас просто святая женщина.

Я потер переносицу, чувствуя глухую тоску.

— Когда я думал, что истинная связь остыла, что она висит ярмом на моей шее, я совершенно не думал о чувствах твоей мамы. Я вообще был уверен, что она не любит меня, а просто терпит и это злило. Теперь же... когда мы во всем признались друг другу, ту обиду, которую я ей причинил, перешагнуть слишком сложно. Возвращаться к нам она отказалась.

Я замер с очередным дорогим бархатным сюртуком в руках. Посмотрел на Теона.

Мой сын так быстро вырос. Он стоял передо мной — уже не мальчик, а без пяти минут взрослый мужчина, будущий лорд, который сейчас смотрел на меня с немым вопросом.

И какой пример я ему подал? Чему я его научил за эти последние месяцы?

Я медленно опустил сюртук на пол, подошел к креслу и тяжело сел в него, сцепив руки в замок так, что побелели костяшки. Взглянул сыну прямо в глаза. Пришло время сказать то, что я должен был сказать давно. Не как министр или лорд, а просто — как мужчина мужчине.

— Теон… сядь, — негромко попросил я.

Сын послушно опустился на край подлокотника соседнего дивана, напряженно глядя на меня.

— Я хочу, чтобы ты меня сейчас очень внимательно выслушал и запомнил эти слова на всю свою жизнь, — начал я. — Я поступил с твоей матерью… отвратительно. Гнусно. Я вел себя так, как не имеет права вести себя ни один уважающий себя мужчина, кем бы он ни был — всесильным министром экономики или простым уличным рабочим.

Теон нахмурился, его челюсти сжались. Он любил Грейс и, конечно, видел всё, что я творил, даже если я пытался скрыть это за ширмой «взрослых решений».

— Я оказался трусом, сын, — жестко, безжалостно припечатал я самого себя, не отводя взгляда. — Я испугался того, насколько сильно я завишу от неё. Испугался древней магии, испугался этой истинной связи, которая делала меня уязвимым. И вместо того, чтобы принять это, вместо того, чтобы быть по-настоящему сильным и защищать свою семью, я решил эту связь уничтожить. Я ударил по самому больному. По её женской гордости и по её преданности.

Я растер лицо руками, чувствуя жгучий, едкий стыд, который сейчас выжигал меня изнутри почище любого драконьего пламени.

— Все эти пятнадцать лет она была моим надежным тылом. Она терпела мой скверный характер, мою занятость, мою эмоциональную холодность. Она отдавала всю себя нашему роду, воспитывала тебя, создавала идеальный дом, в который я возвращался, как в непреступную крепость. А я принимал это как должное. Словно она была удобной данностью, красивым приложением к лорду Фростмару. Я был слепым, высокомерным идиотом, решившим, что власть дает мне право играть чувствами собственной жены.

Я тяжело выдохнул, глядя на лежащие на полу костюмы.