Страница 53 из 76
Я понимал, что нужно что-то решать с самоопределением, социальной структурой и управлением в общине. И в целом проблема была именно в моей личной позиции внутри этой структуры. И если подумать, имя Тан-Ор-Ах интересное по своей структуре. В сути своей тот же Горм, но я мог бы и сам наделить его смыслом, удобным мне и понятным им. И при этом его основное значение исключительно ясное, если понимать контекст: «Крылатый Волк с Рогами». Представитель сразу трёх стай. Именно титул. Не имя.
— Хм, а ведь ты прав, Белк, — сказал я, завязывая рубаху. — Мне нравится.
— Что? Правда? — не поверил он.
— Иди к горячему шалашу, скоро приду.
Он в растерянности покинул нас. Я ведь так долго отказывался от имён, ярлыков вождя. На то имелись понятные лишь для меня причины. Ведь в любом случае, в маленькой общине это было не нужно, все и так всё понимали.
— Ты же хотел ждать до весны, разве нет? — спросила Уна, тоже порядком удивившись, но куда меньше Белка.
— Хотел. Но ты ведь видишь, как нашему медведю невтерпёж, — усмехнулся я. — Да и пополнение как бы требует, чтобы в племени был порядок.
— Сегодня будешь говорить?
Уна уже знала о большинстве моих планов относительно управления общиной. С ней же я советовался о том, как-то или иное решение будет восприниматься людьми. И так, ночь за ночью рядом с ней, у меня сложилось представление о том, как будет выглядеть административная система общины… Великой Ивы.
«Всё-таки звучит как-то высокопарно. Будто я сам себя возвышаю, — смущённо подумал я. — Но для них ива сама по себе — символ жизни. Целебные свойства коры, прутья для корзин, вершей и силков, маркер воды и многое другое. И, естественно, связь ивы со мной будет оказывать психологическое влияние даже на подсознательном уровне».
И к тому же подобный «культ» не менее естественный, чем почитание волка, сокола и прочей природной силы. Скандинавские захоронения с оборачиванием в кору ивы, пучки её прутьев в руках или в виде венков у погребённых. Ивовый алтарь Дольни-Вестонице граветтской культуры, возрастом более двадцати пяти тысяч лет. И подобных свидетельств было великое множество, как косвенных, так и прямых. И это при условии, что органика исключительно проблематична с точки зрения сохранности.
Да и сам символ, принадлежность племени, станет универсальной. Неважно, какой у тебя тотем, ива благоволит всем одинаково.
Я словно пытался сам себя убедить в естественной природе такого воздействия. Но ведь это было не так, это мой намеренный инструмент. Религиозный искусственный рычаг. Едва ли не кощунственный в отношении их.
И я готов был идти на это.
— Да, сегодня буду говорить. Нужно выяснить, какие дары принесли с собой соколы. Распределить их, занять им руки.
— Это правильно… Ив, — заглянула мне в глаза Уна, поднявшись на ноги. Шкура сползла с неё. Она вновь была обнажена. — Это ради них всех, ради всех людей, — она стала первой, кто осознал смысл этого слова в полной мере. — Ты можешь дать свои дары всем. Волкам. Медведям. Соколам и орлам. Любым рогам… — она взяла меня за руку и прижала ладонь к левой груди, там, где уже спокойнее и всё же сильно билось сердце. — Я знаю это. Поверь мне. И себе.
— Спасибо, — я притянул её другой рукой и прижал к себе.
— Пожалуйста, — ответила она.
Эти два слова она тоже уже знала. И знала, что их нет в языке соколов. Что и сам я не сокол. И всё равно — верила мне.
— Пойдём, нас уже долго ждут, — сказал я Уне, отстранившись.
Она быстренько собралась. Я предупредил её и всех других, что не стоит кутаться сильно. Всё равно шкуры снимать. И удивительно, но к общему обнажению в контексте бани я относился сильно проще, чем к прочему. Мне почему-то это казалось весьма естественным, даже сближающим моментом. И я к тому же очень хотел как можно скорее наладить связь между всеми в общине. И баня должна была сработать как небольшой психологический рычаг — первый шажок. Обнажение, расслабление и очищение — общее, единое для каждого ритуальное действие. Пусть я и не мастак в когнитивной психологии, но многие ритуалы завязаны непосредственно на таком подходе.
Едва я откинул полог, в грудь ударил холодный воздух. Сухой, колючий, не в меру осенний, с запахом дыма, прелой листвы и далёкой воды. Небо уже начинало мрачнеть, в это время ночь приходила всё раньше. Но она только-только входила в права, времени было достаточно.
И тут же у самого входа двинулось серо-белое пятнышко.
— Фуф! — отозвался Ветер.
Он лежал, свернувшись клубком у стенки шалаша, но стоило мне выйти — тут же вскочил.
Уши торчком, глаза внимательные, хвост дёрнулся один раз, второй. Уже совсем не тот милый комок. Плечи ширились, грудь наливалась силой, лапы стали крупными, неуклюжими только на вид.
— Ждал? — спросил я тихо.
Он фыркнул, ткнулся носом мне в ладонь, но тут же попытался шагнуть вперёд, обогнать.
— Нет, — сказал я. — Рядом.
Он замер.
Уна остановилась рядом, внимательно глядя то на меня, то на волчонка.
А волчонок недовольно подошёл и встал у ноги. Тут же получил кусочек сушёного мяса в награду.
— Не понимаю, как он понимает то, что ты ему говоришь. Волки не говорят, — в очередной раз дивилась Уна.
— Понимают, если учить, — ответил я. — Сидеть.
Он посмотрел на меня. Потом на Уну. Потом снова на меня. В его глазах отчётливо читалось: «А что мне за это будет?»
— Сидеть, — повторил я строже.
Хуже всего он выполнял вот такие пассивные команды, особенно в присутствии других.
Ветер медленно, демонстративно, с видом великого одолжения опустил зад на землю. Но голову держал высоко, будто не выполнил команду, а принял важное решение на совете стаи.
— Вот, — сказал я Уне. — Услышал, сделал, получил. Этот язык он понимает.
Я достал кусочек мяса, протянул руку и остановился у самого его носа.
— Ждать.
Он застыл, только ноздри дрогнули.
Я выждал пару ударов сердца и сказал:
— Можно.
Кусочек исчез.
— И так нужно каждый раз? — спросила Уна.
— Поначалу — да. Потом реже. Но он должен знать, что слушаться выгодно. И не потому, что я сильнее, ха-ха, — посмеялся я. — Когда он станет взрослым, сильнее окажусь уже не я.
— Поняла, — кивнула она.
Мы двинулись через стоянку, мимо иных шалашей, очагов, сушилен и коптилен. Ветер шёл рядом, бывало, чуть впереди, но после короткого щелчка пальцами возвращался к ноге. Я видел, как Уна это отмечала. Видел и то, как ей это нравилось.