Страница 43 из 91
Английская сестра милосердия во время Крымской войны ухаживала за ранеными солдатами в здании бывшего британского военного госпиталя
Рассказывают, что, стоило только Флоренс Найтингейл приблизиться к операционному столу, как само ее присутствие внушало несчастному раненому, испытывавшему страшные боли, удивительную покорность своей доле, наделяло его терпением и мужеством. Казалось, Флоренс вообще не спала. Она хлопотала без передышки в стационаре и лишь иногда заходила к себе в каморку, чтобы ответить на письма и уладить бюрократические формальности; по просьбам раненых она даже брала на себя отправку их родственникам денежных сбережений. Ночью Флоренс с лампадой в руках обходила больницу (отсюда ее прозвище — Дама с лампадой), чтобы проверить, все ли в порядке. Спустя примерно полгода, к весне 1855-го, больница в Скутари изменилась до неузнаваемости: несравнимо улучшились санитарные условия, от прежнего беспорядка и неряшливости не осталось следа, стали удовлетворяться самые основные потребности пациентов, резко сократилась смертность.
Сегодня в музее Флоренс Найтингейл можно увидеть комнаты, где она жила и работала, а также некоторые из ее личных вещей — журналы учета и формуляры, письменные принадлежности, фотографии и, главное, легендарную лампаду. Замечу, что, если вы захотите побывать там, придется оформить предварительную заявку, поскольку вход на территорию казарм Селимие закрыт.
В июле 1856 года, через четыре месяца после заключения мира, Флоренс Найтингейл покидает Крым. У нее больное сердце и общий упадок сил, она часто теряет сознание, нервы расшатаны. Вернувшись на родину, она продолжит свое дело сестры милосердия, но так никогда и не поправит свое здоровье. В конце жизни британцы почитали ее как национальную святую; свои последние дни Флоренс Найтингейл была прикована к постели. Она умерла в возрасте девяноста лет (13 августа 1910 года) — тучная женщина, которая постоянно улыбалась и отвечала невпопад.
Но вернемся назад и попытаемся понять, почему сражение у Черной речки и осада Севастополя сохранились в памяти итальянцев благодаря названиям улиц и площадей. Как мы помним, к коалиции Англии, Франции и Турции, объединившихся против России, присоединилось также маленькое Сардинское королевство (Пьемонт): этот политический шаг был следствием проницательности графа ди Кавура.
Кавур ясно сознавал, что война положит конец союзу двух империй — Российской и Австро-Венгерской, а от последней напрямую зависело сохранение в Европе статуса-кво, который установился после Венского конгресса 1815 года. Этот перелом в отношениях России и Австро-Венгрии приведет к росту националистических настроений в Европе, в том числе в Италии. Вдобавок, если победу в Крымской войне одержит англо-франко-турецкая коалиция — а такой исход виделся наиболее вероятным, — Пьемонту тоже достанется лакомый кусок за столом мирных переговоров. Кавур, премьер-министр Виктора Эммануила И, распорядился отправить в Крым корпус из восемнадцати тысяч военных и трех с половиной тысяч лошадей под командованием генерала Алессандро Ла Марморы. В Вене, столице Австро-Венгерской империи, сразу разгадали политический расчет крошечного Сардинского королевства. Франция и Великобритания уверили высшее командование, а может быть, и сам императорский двор, что сардинское войско будет играть в войне второстепенную роль и примет участие в сражениях на положении подчиненных, причем его финансирование возьмут на себя британцы, что обеспечит послушание сардинцев. В этой политико-дипломатической схватке Кавур отказался от английского финансирования. Он заявил, что примет от британцев деньги только взаймы, с умеренной ставкой три процента.
Однако в полной мере граф ди Кавур проявил свой талант уже по окончании войны, за столом переговоров, ведь ради этого момента Королевство Сардинии и посылало в Крым свой корпус. Мирные переговоры состоялись в Париже в 1856 году, и среди победителей, помимо Лондона, Парижа и Константинополя, был Турин. Его представители оказались на равных с колоссами Европы (а следовательно, всего мира) благодаря искусной тактике Кавура, и две или три резолюции, выдвинутые Пьемонтом, были приняты. Впервые Италия отстаивала свои интересы перед лицом Европы. После этого между Сардинским королевством и Австро-Венгрией продолжались прения по поводу лишь одной территории.
Эти прения разрешились три года спустя, в ходе Второй войны за независимость Италии (апрель — июль 1859 года), когда Франция сражалась на стороне Пьемонта до тех пор, пока не было заключено Виллафранкское перемирие, по условиям которого Австро-Венгрия уступала Сардинии Ломбардию. С этого момента ход событий ускорился — в том числе благодаря Гарибальди и его Тысяче, — и наконец в марте 1861 года родилось единое Королевство Италии.
Утверждать, что подоплекой всех этих событий была Крымская война, — значит явно преувеличивать. Тем не менее этот конфликт, несомненно, стал одной из предпосылок того, что произошло в последующие годы. В годы войны погибли около четырех с половиной тысяч пьемонтцев, и только три десятка из них пали в бою. Не считая троих, покончивших с собой, остальные стали жертвами болезней. Здесь, в Стамбуле, на латинском католическом кладбище в квартале Пангалты есть часовня, в центре которой расположен любопытный кенотаф пирамидальной формы в память о погибших на Крымской войне.
Гениальный — хотя и обернувшийся кровопролитием — военно-политический ход Кавура получил трагикомическое преломление в деятельности Бенито Муссолини. 18 октября 1943 года, через полтора месяца после заключения перемирия, в своем обращении к офицерам маршал Пьетро Бадольо объявил: «Второго июня [1940 года] Муссолини вызвал меня к себе и сказал, что десятого числа мы вступим в войну, и я возразил: „Да разве вам не известно, что нам не во что одеть солдат? Нет даже рубах, не говоря уже о мундирах". А Муссолини ответил: „Знаю, но мне лишь нужны несколько тысяч погибших, чтобы усесться за стол переговоров бок о бок с победителями"». Если все было именно так, как рассказывает Бадольо, можно предположить, что дуче хотел подражать Кавуру, только вот он был не Кавуром, а Муссолини, и Вторая мировая война оказалась куда тяжелее и страшнее, чем незначительная, хотя и жестокая, Крымская война.