Страница 51 из 129
Часть IV
Доказательства защиты
Глава 1
Ключ к безопасности
Светлана Подставкина сидела рядом со свекровью на привычном месте в зале номер пять и разглядывала очередную свидетельницу. Она помнила эту худую девушку с короткой стрижкой. Милена когда-то работала программисткой в их больнице. Скромная, немного отстраненная, обычно приходила на работу в кроссовках, штанах и футболке. Поэтому непривычно было видеть ее в юбке и строгой бежевой рубашке, скрывающей татуировки на руках.
Зачем она здесь? Что нового может рассказать об убийстве Максима?
— Милена, где вы работали в начале две тысячи восемнадцатого года? — допрос вела Наталья Семашко — адвокат Альбины и ее названая сестра.
Светлана хорошо знала эту женщину, все-таки не один праздник они встретили вместе, не одну бутылку шампанского приговорили на троих. Поначалу ее грубые шутки вызывали недоумение, но постепенно Светлана привыкла и даже подшучивала в ответ. Ей нравилось остроумие Натальи и ее прямолинейность.
Однако, как выяснилось, прямолинейность работала не всегда — Семашко знала, что Максим крутил шашни с Альбиной. Не могла не знать. И предпочла скрыть это от Светланы.
— Я работала программисткой в больнице скорой медицинской помощи. Уволилась в начале февраля.
— Что послужило причиной вашего увольнения?
Милена ответила не сразу, ее плечи и спина напряглись.
— Я уволилась из-за смерти Максима.
Светлана вскинула брови. Что она несет? Какое отношение смерть Максима имеет к ее работе?
— Под Максимом вы имеете в виду Максима Подставкина? В убийстве которого обвиняют Альбину и Сергея Власенко?
— Да.
— Почему же смерть Подставкина вызвала ваше увольнение?
Милена опустила голову:
— Потому что у нас с ним был роман.
Что, простите? У Максима роман с ней?!
— Я этим не горжусь, знаю про его жену и дочку. Но он был несчастлив в браке. Нас тянуло друг к другу, и мы поддались.
— Дрянь бесстыжая! — выпалила Валентина Степановна. — Хватило же наглости прийти!
Судья недовольно глянула на нее, но замечание делать не стала. Бывшие коллеги, как-никак, одного взгляда хватило, чтобы свекровь вернулась к порядку. Светлана ее реакцию не разделяла. Это же явная манипуляция: Семашко всеми правдами и неправдами пытается обелить Альбину. Вот и убедила Милену придумать эту чушь про интрижку.
— Когда начался ваш роман?
— В сентябре две тысячи шестнадцатого. Если точнее, первого сентября. Максим был после ночной смены. Утром я зашла в кабинет, чтобы помочь ему с компьютером. Ну и… тогда все случилось в первый раз. Из-за этого он опоздал на школьную линейку дочери и долго себя винил.
Светлана помнила тот день. Максим пришел в школу взбудораженный, взъерошенный, сказал, что выдалась тяжелая смена. Он в самом деле опоздал и долго извинялся: «Операция затянулась. Сложный случай, выбрался, как только смог». Даже купил ей на обратном пути букет цветов, хотя раньше за ним таких подвигов не водилось. В тот раз Светлана поверила, но это было лишь начало.
— Мы оба признали, что совершили ошибку. Не планировали продолжать, но два дня спустя все повторилось. Мы остались в его кабинете до утра. Максим прикрылся ночной сменой. В дальнейшем он часто использовал этот предлог, чтобы утаивать наши отношения от жены.
«Снова дежурство? Но я же смотрела график, у тебя по расписанию выходной!» — сколько раз она задавала одни и те же вопросы. Сколько раз муж блеял в ответ что-то о необходимости подменить коллегу, который внезапно заболел.
Светлана знала, что происходит, но пыталась сохранить семью. Убеждала себя верить мужу, а потом снова ловила его на вранье: поднималась в хирургию, смотрела график, требовала объяснений. Со временем он перестал предупреждать о «внезапных» дежурствах, просто уходил, сбегал от вечных скандалов. Она держалась только ради Катюши и ненавидела гадину, позарившуюся на чужого мужа. Гадала, кто это может быть.
Подозрения падали на Альбину. Их флирт якобы в шутку, совместные кофейные паузы и взгляды, которые Максим посылал в ее сторону, — все кричало о том, что первая любовь не угасла. Но Светлана уверяла себя, что подруга на такое не способна. До тех пор, пока следователь не допросил Бобрикова и Шевченко. После этого все встало на свои места.
Неужели она ошиблась? Неужели подруга и в самом деле была ни при чем, а Максим все это время развлекался с Миленой? Чем эта девка его зацепила? Необычным именем? Татуировками?
— Несколько раз мы пытались это прекратить, но потом Максим потерял пациента. Ему было очень плохо, и я не смогла уйти. Максиму нужна была поддержка.
Поддержка?! Светлана стиснула зубы, стараясь сохранить лицо. О какой поддержке она твердит?! У него была семья! С каких пор перепихон в кабинете считается поддержкой?!
— Сколько времени продолжалась ваша связь?
— Почти полтора года, до февраля две тысячи восемнадцатого. Я хотела прекратить все раньше, но Максиму было очень плохо. А когда в ноябре он попытался покончить с собой, я испугалась. Думала, он попробует снова, если я уйду.
Светлана смотрела прямо перед собой, не желая встречаться взглядами ни с кем из присутствующих. Щеки горели, на душе было гадко. Уже в который раз ее прилюдно поливали грязью. Хотелось встать и уйти.
— В феврале я наконец решилась и сказала, что все кончено, а на следующий день… — Милена замолчала, обняла себя за плечи и добавила: — Я думала, он отравился из-за меня. Пока не узнала, что его убили.
Семашко взяла со стола листок:
— В своей предсмертной записке Подставкин писал: «Света, мне не хватило духу признаться лично, поэтому делаю это сейчас. Я изменял тебе, прости, родная, я трус и подлец, ты достойна быть счастливой, а я, очевидно, способен только твое счастье разрушать». Как думаете, признаваясь в измене, он имел в виду вас?
— Возражаю, ваша честь! — поднялся со своего места прокурор. Наконец-то! Почему он молчал все это время?! — Свидетельница не может знать наверняка, о ком писал убитый.
— Возражение принято. Защите предлагается задавать вопросы, относящиеся к компетенции свидетеля. — Судья говорила таким безэмоциональным голосом, что становилось ясно: происходящее здесь ей до лампочки.
— Хорошо, вопрос снимается. Хотя, на мой взгляд, не надо быть экспертом, чтобы понять очевидное.
— Ваша честь! — Прокурор воздел руки, чтобы подчеркнуть беспредел происходящего.
Судья сдвинула брови: