Страница 91 из 104
Вечером стол F7 праздновал по-домашнему, без размаха: чай по кругу, двойная порция вкусностей и полный разбор проводки со слов каждого из шестерых, торжественно занесённый в тетрадь Оки, причём обе версии Лука про трос были записаны. Сам Оки на проводку не ходил и пережил её у окна, а теперь навёрстывал дотошностью расспросов.
— Такт сбоя какой по счёту? — допрашивал Оки, занося. — Юки, выражение «отдаётся тяжестью» твоё или услышанное?
— Моё, — сказала Юки. — Услышанное тоже моё. У кромки это одно и то же.
Оки посмотрел на неё, посмотрел в тетрадь, вздохнул и записал оба варианта.
Под конец разбора Судзу открыла отдельный столбец, и голос её сменился с рабочего на тот, которым она сообщала прогнозы:
— Токей. Твой расход за одну проводку — как за три обычных вечера. Заливка Лука, поддержка Юки на выходе из темноты, общее поддержание. Столбец расхода я тебе завела ещё зимой, и он растёт быстрее всех остальных за этим столом.
— Работа лекаря и есть расход. — Токей пожал плечами, отмахиваясь от давнего спора. — Я рядом, значит так нужно — расходовать свои силы сколько могу. Но ты считай дальше, мне не жалко.
— Внесено, — сказала Судзу, и по тому, как она это сказала, стало ясно, столбец она закрывать не собирается.
Позже, когда тетрадь ушла на полку, а Лук ещё спорил с Токеем про третью версию троса, Лисса нашла Сэта на лестнице, на их ступенях, своих давно, и села рядом, ступенькой ниже.
— Ну? Как оно быть не одному?
— Непривычно. — Сэт поискал слово точнее: — Просторно.
А сегодня выяснилось, что вышло нечто большее: стена встала с четырёх сторон, и внутри у неё оказалось место, и места этого хватало ещё на пятерых.
— Просторно, — повторила Лисса. — С чего вдруг?
— Я думал, что выстроил стену. А вышел дом.
— Дом… — Лисса произнесла это слово легко, не зная его веса, и Сэт на вдох замер: где-то в глубине, в чужом тепле, слово отозвалось — низкий голос, стены, хлеб, свет, совсем не похожий на казарменный. — Годится, сирота. Из дома выходят и в дом возвращаются. Будешь домом.
Стол расходился долго, по одному, и Сэт пересидел всех: остывала кружка, гас гул голосов за стенками комнат, а он всё сидел на своём месте и слушал, как день сам подводит себе итог, без пера, без его участия, честнее любого разбора.
Силу он привык мерить по-приютски, сильный тот, кому никто не нужен. Мерка была самодельная, из первого его кодекса, и служила без единого сбоя: он вёл её зарубками роста на дверном косяке. Сегодняшняя галерея эту мерку не опровергла. Она сделала с ней то, что делает время с косяком. Последняя зарубка осталась на месте, верная до крохи, просто макушка прошла выше, и мерить дальше стало нечем.
То, что работало на проводке, не было суммой шестерых послушников. Сумму он считать умел и сосчитал бы заранее. Это держалось иначе, как трос Лука между скобами: натяжением. Каждая скоба порознь держала немного, а натянутое между ними держало груз, которого все шестеро не подняли бы, встань они рядом и просто приложив силы.
Свой список он открыл поздно, когда корпус уже спал, и первую строку вывел даже не думая, как главный итог своего дня: «Проводка пройдена чисто. Силой ось не меряется. Ось стоит там, где сложились пятеро».
Вторую строку он писать не собирался. Она написалась сама, раньше, чем он успел решить, и встала под первой: «Одному стоять тяжелее. Ручаюсь сегодняшним днём».
Светильник он накрыл ладонью и, засыпая, поймал тем местом внутри, которое зима научила его слушать, как тепло в груди прошло по очереди четыре старых движения и затихло.
Кисть, разворот, вторая кисть, сброс.