Страница 90 из 104
Лисса взялась уводить левого мастера — не побеждая, оттягивая, отдавая ему пустые пролёты галереи. Лук встретил правого крюком и тросом, по-хозяйски, зацепив за скобу мёртвого жёлоба, и мастер потратил четыре такта, выпутываясь из снасти, поставленной руками, которые раньше чинили эти жёлоба. Юки добрала начатый Сэтом размен коротким точным касанием из-за его плеча. Токей вёл груз, не поднимая головы, доверив спину другим. А Судзу считала, и в её голосе не было ни одного лишнего звука.
Звено прошло. Целиком, вместе, с грузом без единой трещины, и оба мастера остались позади не побеждёнными, но оставленными позади, что по условиям проводки было одно и то же.
— Все свои? — спросил Токей на первом же ровном отрезке, не сбавляя шага.
— Свои, — отозвалась Лисса слева.
— Свои, — отозвалась Юки сзади, из замыкающих.
— Свои, — сказал Лук справа и, помолчав, добавил с чувством: — Скоба выдержала. Год её чинил — знал ведь, для кого стараюсь.
— Такт восстановлен, — закрыла перекличку Судзу. — Ось, засчитано: остановился на середине шага. Продолжаем.
Сэт шёл осью и впервые не держал ничего своими руками. Пять человек делали каждый своё, и все пятеро, как единое целое, выполняли общее задание. Получалось устройство сильнее любого из шести по отдельности. Место Сэта в нём было простое, он был тем, на чём это устройство держалось.
Второй участок, раскуроченный пролёт с провалом. Лука тут ободрал кожу с ладони, трос пошёл под грузом внатяг, крюк выдержал, рукавица расползлась. Лук довёл перетяжку до дальней скобы, молча, и только на той стороне разжал пальцы. Токей был рядом раньше, чем пальцы разжались: залил, стянул, вернул рукавицу на место, и всё это на ходу, не останавливая звена, привычными ровными долями, которых он никогда не считал.
— Работает рука?
— Работает.
— Тогда идём дальше.
Третий участок встретил их темнотой, той самой, о которой с удовольствием предупреждал распорядитель. Дежурной синевы здесь не было, свет остался за поворотом, и галерея впереди стояла чёрная и длинная, с одной развилкой, о которой говорила схема и которой никто не видел.
— Дальше я, — сказала Юки.
Она прошла вперёд — тень в темноте, как у себя дома, и повела. Звено шло за её тихим и ровным голосом.
— Плита качается. Левее на ладонь.
— Скоба на высоте виска. Лук, твоя.
— Чую, — отозвался Лук из черноты, и по звуку было слышно, как крюк лёг на скобу. — Юки, а ты там как вообще?..
— Как ты во дворе. Не отвлекайся.
— Понял. Во дворе так во дворе.
— Развилка. — Голос Юки на вдох замедлился. — Правый рукав отдаётся тяжестью. Нам в левый.
— Такт держим, — вполголоса подтвердила Судзу, и темнота послушно улеглась в её отсчёт.
Сэт единственный видел работу Юки. Там, где для звена была чернота, для его зрения стояла Юки — очерченная и плотная, куда яснее, чем при свете дня. Мерцающая в обычной жизни, здесь, в темноте, за кромкой света, она была проявлена вся.
На середине чёрного участка изнутри пришло предложение.
Пришло оно, как приходило всегда, вежливо и с готовностью. Вот старая связка на переноску в темноте, шаг-перекат-шаг, выношенная за двести лет до этого купола, руки помнят, надо только запустить. Связка была хороша и заведомо лучше всего, что звено делало сейчас своими руками.
Сэт поблагодарил молча, одним ровным выдохом, и не взял. Вместо этого сделал то, чему выучился за трое суток. Сказал вслух, в темноту, по именам.
— Юки, голос. Судзу, такт. Идём в прежнем темпе.
То, что жило в глубине, подвинулось и дало ему место. Предложение растворилось, не настаивая.
Темнота кончилась светом верхней площадки, сначала щелью, потом полным проёмом, и звено вышло в него вместе, одним шагом, с грузом. Отсчёт Судзу договорила уже за чертой, до последнего такта, потому что бросать его на середине было выше её сил.
Сердечник осмотрели двое кураторов и распорядитель. Трещин не нашлось.
— Проводка принята, — сказал распорядитель своим стёртым голосом и добавил в лист то, чего не добавлял в предыдущие два раза: — Чисто.
— А ещё раз можно? — спросил Лук, ещё не отдышавшись. — Ну, для истории. У меня на втором участке трос лёг — такое раз в жизни бывает.
— Нельзя, — сказал распорядитель, и в стёртом голосе шевельнулось что-то, отдалённо родственное улыбке. — Одна проводка на кандидата. Второй раз вас в ведомость записывать не будем.
Сверху, от парапета, на них смотрел Рэйдзи. Досмотрев, он повернулся к своему звену, и до Сэта долетело начало разборного голоса: «Меняем порядок третьего участка. Записывайте».
— Он нас конспектирует, — оскорбился Лук. — Мы ему что, учебник?
— У Сэндо это высшая форма признания, — сказала Судзу. — Радуйся: в учебники попадает не всякий.
Сэки подошёл, когда звено ещё стояло тесным кругом у носилок, потное и разгорячённое: Лук уже дважды рассказал про свой трос, а Токей молча пересчитывал чужие пульсы. Наставник оглядел всех шестерых по очереди, задержавшись на каждом ровно на вдох, и произнёс то, что у него сходило за длинную речь:
— Звено без единого дома. За двадцать лет первое, которое я записал бы себе. — Он повернулся к Сэту. — Осью работал скверно первую треть и хорошо остальные две. Ради этой разницы я и держал тебя весь год. Остальному ты выучился сам.
— Куратор. — Судзу подняла руку, по-ученически, и Сэки кивнул ей продолжать. — Вопрос по правилам. Проводка испытание кандидата. А звено изменяемый состав или постоянный?
— По правилам — изменяемый. — Сэки помолчал. Молчание у него было со смыслом, когда он что-то взвешивал, и звено всё подобралось ему навстречу. — По уму — постоянный. Рыцаря без звена не бывает, курсант Судзу. Бывает человек с высокой ступенью, который дорого стоит на бумаге и недолго живёт за её пределами. — Он уже поворачивался, чтобы уйти, но приостановился, сказав всем шестерым: — Слаживайтесь. Времени меньше, чем кажется. Купол у нас учебная песочница, а Рыцарей готовят не для куполов. Придёт срок поведёшь их за привычные стены. Начинай думать об этом сейчас. Там, за стенами, из всего, что ты сегодня показал, работает только одно. Слаженное звено.
Он ушёл, не объяснив ни слова, и никто не побежал переспрашивать, у Сэки объяснения полагалось выуживать годами.