Страница 8 из 104
Глава 3
'Опору не находят на плаву. Опору находят те, кто согласился
спуститься до самого дна и встать на него ногами'.
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Первый камень базы выглядел так: жёлоб в полу длиной в локоть, прямой, без единого изгиба, и по нему требовалось провести самый малый ток, какой ты способен удержать, — туда и обратно, туда и обратно, пока движение не перестанет быть движением и не станет тем, что рука делает сама.
Детям на это отводили луну. Сэт дал себе половину.
Дни в углу оказались устроены проще любых дней его жизни, проще даже детдомовских, потому что в детдоме приходилось выживать, а тут требовалось только одно: повторять. Подъём, детский жёлоб, туда-обратно до завтрака, туда-обратно до полудня, короткий перерыв, туда-обратно до сумерек. Полусумрак глухого угла, куда не доставал свет конструктов, скоро перестал мешать — базу и положено выкладывать на ощупь, объяснила Кая, глаза тут только путают. Камень жёлоба был отполирован до речной гладкости тысячами рук, прошедших этой колеёй до него, и где-то на второй неделе Сэт поймал себя на странном: проводить ток в такую укатанную колею было почти утешением. Колея не требовала таланта — только присутствия.
— Ты неправильно скучаешь, — сказала ему Кая на третий день.
Она сидела на соседней площадке, узкая, с нервными пальцами, и раскладывала свой контур медленно, по кусочкам, как раскладывают то, что раньше давалось разом, а теперь рассыпается. Чёрные тени под глазами у неё не проходили и с утра, а левое плечо изредка дёргалось коротко, само собой, будто от боли, которой уже не было.
— Скучать тоже можно неправильно?
— Ещё как. — Она не подняла головы от своего контура. — Ты скучаешь, как наказанный: отбываешь и считаешь дни. Так база не ляжет, так ляжет обида. Скучать надо, как старики на солнце: сидеть внутри этой скуки и никуда из неё не хотеть. — Плечо у неё дёрнулось, она переждала и довела ток до конца жёлоба. — Я знаю, о чём говорю. Я полгода учусь скучать. У меня, видишь ли, было наоборот — я никогда не скучала. Разум разгоняли с шести лет, быстрее, ещё быстрее, края не чувствуй, край для слабых. Я и не чувствовала. — Она наконец посмотрела на него, серыми глазами, усталыми сверх её лет. — Знаешь, чему я тебе завидую, чемпион? Не славе. Тебе больно вовремя. Ты чувствуешь, когда рвёшь себя. А я свой край проехала давно и не заметила, и теперь вот собираю обратно, по кусочку в день. Тут все с азов, только одни — вверх, а другие уже обратно.
— И как? — спросил Сэт. — Получается — скучать?
— По чётным дням. — Кая криво усмехнулась и завела ток в жёлоб заново. — По нечётным я всё ещё гений, которому всё это не нужно. Гения давим всем углом. Ты, кстати, теперь тоже в наряде: увидишь, что я гоню, — скажи вслух. Мне помогает, когда говорят вслух.
Так Сэт узнал, что в детском углу учат двум разным вещам по одной и той же колее: одних — класть то, чего у них ещё нет, других — заново укладывать то, что у них перегорело.
Усмешки начались тогда же, на первой неделе, и были ленивыми — на большее он у набора не заслуживал.
Двое из строя, проходя мимо угла на свои площадки, замедлялись ровно настолько, чтобы взгляд успел лечь и соскользнуть, и один сказал другому, не понижая голоса, потому что понижать его тут было не принято:
— Ни-дан учит азы. Досадно, что дома не видят. У нас за такое возвращают взнос.
Год назад Сэт обратил бы это в топливо — унижение было его старейшим горючим, на нём он доехал от последнего кю до турнирного помоста. Теперь он послушал в себе привычное место, где полагалось вспыхнуть злости, и нашёл там только рабочую, ровную тишину человека, которому некогда. Детдом когда-то выучил его незаметности как щиту: не отсвечивай, не поднимай глаз, не существуй — целее будешь. Щит он с тех пор ненавидел и при первой возможности сменил на таран. А тут, в углу, старое умение вдруг повернулось другой стороной: незаметность оказалась не только щитом, но и освобождением. Кто не отсвечивает, тому не нужно тратить силы на блеск. Все силы уходили в жёлоб, туда и обратно, и глубоко под рёбрами, в той стороне, куда Сэт старался лишний раз не заглядывать, стояло непривычное — тихое, глубокое, похожее на одобрение, как будто кто-то там, внизу, всю жизнь ждал от него именно этой скучной работы и теперь удовлетворённо молчал.
Сэт гнал это ощущение вместе с остальными. Получалось всё хуже.
Оки прибился к нему на вторую неделю.
Это был мальчишка лет тринадцати, из самых младших в углу, тощий, с цыплячьей шеей и руками, которые всё время что-то теребили, — из нижнего города, судя по фамилии, выданной по кварталу, и по манере есть быстро, заслоняя миску плечом. В угол он попал честно, по возрасту, а к Сэту прибился как будто случайно: подсаживался всё ближе, площадка за площадкой, пока однажды не оказался на соседней, и там, глядя в свой жёлоб, спросил шёпотом, каким спрашивают о запретном:
— А правда, что ты из призрения? Как я?
— Правда.
— И что чемпион — тоже правда?
— Тоже.
Оки помолчал, переваривая невозможное сочетание, и задал третий вопрос, главный, ради которого двигал площадки с первого дня:
— А как?
Отвечать пришлось долго, много дней подряд, потому что вопросы «как» у Оки не кончались.
— А как держать малый ток, чтоб не рвался? У меня рвётся на середине, всегда на середине, хоть плачь.
— Потому что ты его несёшь, как воду в ладонях, — боишься расплескать. Кто боится, тот сжимает. Кто сжимает, тот рвёт. Не неси его. Просто иди рядом.
— Как это — рядом? Он же мой.
— Вот пока «он же мой» — будет рваться. — Сэт и сам не знал, откуда берутся эти слова, они приходили из той же работы, из жёлоба, из тысячи повторов. — Ток не твой. Ток — это и есть ты. Свою руку ты же не несёшь? Она просто идёт с тобой.
Оки задумывался — надолго, всерьёз, шевеля губами, — потом пробовал, и рвалось уже не на середине, а на двух третях, и это было у них праздником на двоих.
Однажды двое из строя, проходя мимо угла, повторили своё — про ни-дан, азы и взнос, а к старому добавили новое, про призовую чешую, которой в детском углу самое место, — и Оки, дослушав их шаги, полдня клал жёлоб через силу, кривя ток на каждом втором подходе, пока не сорвался:
— Почему ты им спускаешь? Ты же чемпион. Ты бы их обоих на арене…