Страница 7 из 104
— Знаешь, что самое поганое в моём Даре? — сказал вдруг Токей. — Не то, что он берёт из меня. К этому привыкаешь. Самое поганое — вот такие дни, когда стоишь рядом с человеком, которому хуже всех, руки — вот они, Дар — вот он, а приложить некуда. Латать нечего. Ты не ранен, ты… — он поискал слово, — ты недостроен. А строить мой Дар не умеет. — Он криво усмехнулся и добавил, уже поворачиваясь уходить: — Ешь, что прислали. Стройка любит сытых. И вот ещё что, Сэт: когда тебя вечером ткнут туда, куда ткнут, — а тебя ткнут, тут к гадалке не ходи, — ты вспомни, что для всего стола внизу ты чемпион, и никакая проверка этого не отменяла. Мы-то видели, как ты его брал. Рывок там был или не рывок — брал ты его сам.
Токей ушёл вниз, к столу, унося с собой запах прежней жизни, а Сэт вернулся в зал, пустой в этот час, и сделал то, чего не делал ещё ни разу: прошёл его весь, до дальнего угла у глухой стены, куда почти не доставал свет и куда никто из набора не заглядывал, потому что заглядывать туда было незачем. Там стояли детские площадки — низкие, истёртые, с контурами первой ступени, выбитыми прямо в камне, — и камень этих контуров был отполирован до тусклого блеска тысячами рук, прошедших тут за годы до него. Сэт присел, провёл пальцем по жёлобу простейшего контура, гладкому, как речная галька, и ток в пальце сам качнулся вдоль жёлоба — так укатана была эта колея. Самое затоптанное место во всём голом каменном крыле. Уходя, он оглянулся на угол дважды и не стал разбираться зачем.
Чджа Мин перехватил его перед вечерним построением — вышел из бокового перехода так, будто оказался там случайно, что у Чджа означало ровно обратное.
— Две минуты, — сказал он. — Больше не задержу, у тебя построение. Слышал про утро.
— Уже все слышали.
— Крыло маленькое. — Чджа оглядел его быстрым, ничего не пропускающим взглядом. — Я не утешать, утешать не умею и не считаю полезным. Я перевести. Тебе сегодня сказали много слов — «основание», «пустота», «формально вниз», — и за словами легко не увидеть простую механику. Вот она. — Он поднял руку и начертил в воздухе короткую ломаную. — Ты прошёл лабиринт по крышам. Весь год. Другие шли внутри, по коридорам, утыкались в тупики, учили повороты наизусть — а ты шёл поверху, потому что у тебя глаза, которыми сверху видно. Ты пришёл к выходу раньше многих. Честно пришёл, по-своему. Но выучил ли ты лабиринт?
Сэт молчал.
— Вот именно, — кивнул Чджа. — Ты выучил крыши. А теперь тебя привели в здание, где крыша — только десятая часть, и дальше можно лишь изнутри, коридорами, и все твои соседи знают эти коридоры телом, с закрытыми глазами, потому что их водили тут с трёх лет. Спустись и пройди по полу, Сэт. Ногами. Каждый коридор, каждый тупик, как ходили они. Это медленно, это скучно, это унизительно для того, кто умеет по крышам, — и это единственная дорога, у которой есть продолжение. — Он опустил руку. — И последнее, самое важное, слушай. Гордость свою можешь оплакать, её сегодня убили при свидетелях, я по лицу вижу. Не оплакивай долго. Гордость ходит по крышам. По полу ходит упрямство. У тебя, насколько я успел изучить, второго больше, чем первого, и это редкая удача.
Вечером Сэки построил их и зачитал назначения — ровно, по списку, без пауз на чьё-нибудь лицо: этих — дальше по программе, этого — на переучивание левого контура, эту — на работу с пределом. Список кончился, осталось одно имя, и Сэки назвал его отдельно, тем же голосом.
— Миккон. — Он поднял глаза от планшета. — Формально тебя положено спустить вниз, и аттестующий был в своём праве. Я забрал тебя под своё слово, и вот на каких условиях. С завтрашнего утра ты в младшей группе. Дальний угол зала. Там младшие, кому до твоего ни-дана — годы, и отстающие, кому до него не добраться никогда. Там кладут то, что твои соседи по строю укладывали в детской: базу, с первого камня. Ты будешь класть её с ними, от подъёма до отбоя, столько лун, сколько понадобится, и никакого другого обучения у тебя до тех пор не будет. — Он выдержал паузу, короткую и точную, как его шаги. — Говорю при всех, чтобы после никто не удивлялся: ни-дан в детском углу — это не наказание и не насмешка. Это диагноз и рецепт в одной строке. Возражения?
Возражений не было. Возразить значило бы сказать, что утро ему приснилось.
— Правильно, что нет. — Сэки убрал планшет. — Разойтись. Миккон — на два слова.
Строй рассыпался, восемь человек разошлись по своим каморкам, не оглядываясь, — его провал был учтён и закрыт, как погода за окном, — и в опустевшем зале, под холодным светом конструктов, они остались вдвоём.
— Спрошу один раз и больше возвращаться не буду, — сказал Сэки. — Аттестующий предлагал тебе честный выход: вниз, к своим, в обычный поток. Там твой ни-дан — вершина курса, там ты чемпион, там тебя ждут. Здесь ты с завтрашнего дня — переросток в детском углу, и весь набор будет это видеть каждое утро. Я выкупил тебе право на второй вариант, но неволить не собираюсь. Выбирай сейчас.
Сэт посмотрел мимо него, в дальний угол зала, тонущий в сумраке у глухой стены, — туда, где днём его палец сам собой качнулся вдоль укатанной тысячами рук колеи, — и от памяти этого тусклого блеска под пальцем стало не стыдно, а спокойно: по тем контурам прошли все, кто вообще куда-то дошёл.
— Остаюсь, — сказал он. — С первого камня.
— С первого камня. — Сэки кивнул, коротко, закрывая вопрос навсегда, и уже в дверях, не оборачиваясь, уронил последнее: — К слову, Миккон. За двенадцать наборов ты третий, кто выбрал угол. Первые двое дошли до Рыцарей. Не вздумай возгордиться: те, кто выбирал вниз, живы все до одного, а из этих двоих — один. Спокойной ночи.
В ту же ночь он попробовал доказать камню, что аттестующий ошибся, — повёл контур в одиночку, в пустом зале, злой и быстрый, и на середине поспешил, как спешил весь год штурма. Что-то под рёбрами, слева, отозвалось короткой горячей нитью и стихло. К утру там осталось тёплое, сросшееся наспех и криво, — маленькое, с волосок. Сэт записал его в цену ночи и решил не запоминать эту мелочь. Дверь в груди, так и не закрывшаяся с подвала, промолчала, и он счёл это хорошим знаком.