Страница 47 из 104
А края твердели. Сэт ловил это всей кожей, не одним чутьём: с каждым севшим бортом, с каждой сотней вернувшихся мир вокруг делался отчётливее — стены стояли увереннее, границы света резались чище, и даже вода у кромки шла как по описи. Тысячи глаз, вернувшись, досматривали купол до твёрдости — и не знали об этом, как не знает опора, что она опора.
Первую связку он выстоял накануне последних бортов — от начала до конца, не присев. Лисса, смотревшая из угла сушильни, кивнула один раз, коротко, как ставят зарубку.
— Сколько внутри осталось? — спросила она.
— На половину второй.
— Врёшь.
— На треть.
— Вот теперь верю. — Она оттолкнулась от стены. — С новой луны рассветы мои. Тренируемся. И, Миккон… — уже от лестницы, не обернувшись: — Двенадцать дней раньше срока. Продолжай портить Судзу таблицы.
Вечером стол F7 впервые за луну накрыли в полный круг, и сделалось тесно и шумно — и до странного правильно. Синяя кружка Лиссы стояла на своём — уже своём — месте. Судзу поверх общего гула вносила в таблицу чьи-то клятвенные обещания.
— Угорь, — стоял на своём Лук, показывая руками размах, в который не поместился бы и сом. — В третьем шлюзе. Мне зеленщица с рынка у третьего шлюза рассказала, а зеленщицы не врут, им торговать надо.
— В Эвале нет угрей, — сказала Судзу, не поднимая головы от таблицы. — В описи фауны купола четырнадцать видов, угря среди них нет.
— Так то в описи, — сказал Лук с превосходством человека, знающего жизнь. — А он в шлюзе.
— Запишем как наблюдение, — предложил Оки и раскрыл тетрадь. — У меня теперь целый раздел: «Наблюдений не имеет». Угорь встанет первым, у которого наблюдение имеется, а угря нет.
Токей отложил ложку во второй раз и посмотрел на обоих с лекарским сомнением — прикидывая, надо думать, что за лихорадка даёт такие видения и заразна ли она. Юки сидела с краю, ела мало и смотрела, по своему обыкновению, как бы сквозь стол.
А когда расходились, она задержалась у окна, за которым по ту сторону стены тускло отблёскивала Эвала, и сказала, не оборачиваясь:
— Ты видел.
Это не было вопросом, и Сэт не стал делать вид, что не понял.
— С чего ты взяла?
— Ты смотришь мимо вещей. — Юки повернула голову. Лицо у неё было, как всегда, непроницаемое, зато глаза смотрели прямо ему в переносицу. — Так смотрят те, кто нашёл, где у мира «мимо».
Назавтра она сама повела его к кромке — днём, в час, когда нижние залы стояли пустыми, а серый песок площадок ещё держал ночную стылость. До выступа, где набережная ломалась углом и вода подступала к бетону вплотную, Юки довела его молча. На пустом берегу её было видно не больше, чем в толпе: она умела быть рядом так, словно её здесь давно посчитали и забыли. У самой воды она присела на пятки.
— Говори.
Он говорил, не отводя глаз от воды. Как в первую ночь дрожь показалась сама — он её не искал. Как ходил потом сюда по расписанию, час в час, со столбиком в голове. Как учился смотреть мимо, будто на слабую звезду. Как привёл Оки — и граница при нём простояла камнем до утра. И как Эйро выдал ему сто одиннадцать человек за сто лет: всем прописали отдых, и после отдыха ни один не пришёл снова.
Юки не шевелилась. Лицо её работало, как обычно, на удержание пустоты, одна только «усталость зрения» тронула это лицо — коротко, углом губ — и тут же отпустила.
— Правильно рассказываешь, — сказала она. — Там, где мало кто смотрит, у вещей нет краёв. Мне это было известно до всяких слов. — Пальцы её нашли на песке обкатанный камешек и, подержав, опустили обратно — гранью в ту же лунку, из которой взяли. — Прямого взгляда она не терпит. Упрёшься — уйдёт и будет ждать, пока устанешь. Боль такая же. У боли я и училась.
— И давно у тебя это?
— Сколько себя помню. — Ровно, как отвечают на перекличке. — Сперва была уверена, что это общее. Как дыхание: есть у каждого, обсуждать нечего. Оказалось, дышу одна. Тогда я закрыла рот. Молчаливых бьют реже.
— Били — за это?
— И за это. Скажи вслух, что у амбара к ночи пропадает задняя стена, — будешь врунья. Обойди амбар стороной — будешь строптивая. Что так, что эдак — хворостина. — Об этом она говорила, как говорят о чужой деревне, далёкой и давно оставленной. — У нас доживал старик. Такой старый, что слушать его перестали. Он говорил: таких раньше берегли — мерцающие ближе к тому, чего не видят остальные. Мне после этих его слов прибавляли. Получалась из меня порченая, которая ещё и о себе понимает.
— Так зачем ты смотрела? — спросил Сэт. — Раз за это хворостина.
Юки помолчала — ровно столько, сколько заняло бы взвесить ответ на ладони, и ни мгновением дольше.
— А зачем смотрят вообще? Глаза открыты — вот и смотришь. Это было при мне всегда, как рост или имя. Занятие из этого вышло не сразу. — Она чуть наклонила голову. — Потом придумала себе службу. Решила: раз вижу, где у вещей края сходят, буду их досматривать. Сарай, мостки, старую иву у запруды. Обходила и досматривала. Никому не говорила — служба и служба.
— Помогало?
— Иве — не знаю. Мне — да. — Она посмотрела на воду. — Когда у тебя есть служба, ты уже не порченая. Ты сторож.
Сэт смотрел на воду. Вода шла ровно, черта стояла как врисованная: день, полный купол, всё на месте.
— Я после срыва мерцаю по краям, — сказал он. — Ты первая это назвала. Выходит, я теперь вижу то же, что ты?
— Нет. — Юки ответила сразу, без обиды и без утешения, простым установлением факта. — Ты видишь кромку. Смотришь на неё снаружи, как на зверя в яме. А я из неё. Мне ходить никуда не надо. — Она подняла руку и посмотрела на собственные пальцы против света. — Я свой край ношу с собой. Иногда его больше, иногда меньше. В плохой день я не сразу пойму, моя это рука или уже нет. Тогда я смотрю на неё, пока она снова не моя. Делаю её твёрже. Ты дал этому второе слово: гуще.
Сэт хотел ответить — и не нашёл ничего, что не было бы жалостью, а жалости она не взяла бы. Поэтому он спросил о деле:
— При Оки зыбь не выходит совсем, хотя Оки не видит. А если смотреть будут двое видящих?
— Гуще, — сказала Юки. — Я пробовала с птицами. Птицы не считаются: взгляд короткий, не удержат.
— А как ты проверяла — с птицами?
— Крошками. Сыпала у мостков, где рябило. Птицы садятся, клюют, посматривают. Пока клюют — рябь тише. Улетят — снова. — Юки пожала плечами. — Только птице всё равно, куда смотреть, ей бы крошку. Лёгкий взгляд, не давит. — Она смерила Сэта взглядом от подбородка до подошв, серьёзно, как меряют жердь под навес. — Ты, наверное, сойдёшь.
— Сегодня ночью?