Страница 46 из 104
Глава 13
«Кто раз увидел край мира, того не переучишь обратно. Не лечи его и не жалей. Спроси лучше, что он там разглядел, ведь остальные стоят к краю спиной и зовут это твёрдой землёй».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
За четыре ночи до конца каникул Сэт объявил ряби охоту.
Правила он взял из утреннего устава — другого способа договариваться с непонятным у него не было: смотреть каждую ночь, в один и тот же час, с одного и того же места, вести столбик — что видел, чего не увидел, сколько человек в куполе по словам Эйро, ни одну ночь по отдельности не считать доказательством. Столбик он держал в голове, рядом с переписью себя, и от этого соседства охота сразу сделалась делом серьёзным — тем же самым, в сущности, делом: учётом того, что расползается, когда за ним перестают следить.
Зыбь оказалась зверем пугливым и с характером. Прямого взгляда она не выносила: стоило упереться в границу воды и бетона глазами, как черта вставала по линейке, вода делалась водой, камень камнем — и хоть до утра стой. Зато тому месту под глазами, которым он читал бои и чужую боль, зыбь показывалась, если смотреть чуть мимо, вполсилы, как смотрят на тусклую звезду. Тогда на рубеже света Зеркала и тени заводилась мелкая дрожь, черта плыла, будто её вели усталой рукой, и держалось это ровно до тех пор, пока Сэт не вспоминал, что смотрит.
Во вторую ночь он расширил территорию: прошёл вдоль воды до дальнего конца набережной, где бетон сходил на старую кладку. Там дрожь была смелее — шире брала и медленнее пряталась, — и Сэт занёс в столбик первую закономерность: зыбь любила места, куда давно никто не смотрел. Потёртость на стене нижнего зала, которую он вспомнил в последнюю ночь перед каникулами, днём оказалась просто потёртостью — камень, вытертый до лоска на высоте плеча, будто о него тёрлись сто лет подряд. Ночью он до неё так и не дошёл: у воды было видно ярче.
На третью ночь он взял с собой Оки.
— Значит, так, — сказал Оки, устраиваясь на бетоне с тетрадью на коленях. — Наблюдение номер один. Время — глухая ночь. Наблюдателей двое. Что наблюдаем?
— Вон там. Где вода встречает бетон. Только прямо не смотри.
— Как можно наблюдать не прямо?
— Мимо. Как на тусклую звезду.
Оки честно уставился мимо. Сидел он так долго, не шевелясь и, кажется, не дыша — упорства в нём было на троих, — потом сказал с сожалением:
— Вода. Бетон. Граница как граница. Записываю: наблюдатель второй не видит ни шиша. — Он подумал и поправил себя: — Наблюдений не имеет.
Рябь в ту ночь не вышла вовсе — ни прямому взгляду, ни косому. Сэт добросовестно занёс в столбик и это: при втором смотрящем граница стояла твёрдо, как днём. Оки, узнав, что послужил делу самим фактом своего присутствия, был доволен чрезвычайно.
— Выходит, я прибор, — сказал он по дороге назад. — Прибор твёрдости. Носи меня с собой.
У корпуса он посерьёзнел:
— И часто ты так будешь ходить? По ночам, к воде, смотреть мимо.
— Пока не пойму.
— Тогда буди, если что. Прибор должен быть под рукой.
Днём он всё же сходил к Токею — не за отдыхом — за честностью.
— Посмотри глаза, — попросил он, садясь на лекарскую табуретку. — Просто посмотри. Как лекарь.
Токей смотрел долго и всерьёз: оттягивал веко, водил пальцем, велел следить за пальцем, светил в зрачок узким лучом смотрового конструкта. Потом сел напротив и сложил руки на коленях.
— Глаза здоровые. Лучше моих. — Он помолчал. — Теперь рассказывай, что ты ими увидел такого, что пришёл проверять не зрение, а себя.
— С чего ты взял?
— С того, что на глаза жалуются «плохо вижу». А ты боишься, что видишь хорошо. Это по посадке заметно. — Токей ждал, не торопя. — Не хочешь — не говори. Но если начнут говорить тебе «усталость зрения» — приходи ко мне, а не к ним. Я хотя бы сперва слушаю, потом заключаю.
— Откуда ты знаешь про усталость зрения?
— Оттуда, что это любимое заключение на всё, чего в лекарских описях нет, — сказал Токей ровно. — У нас в резервации так закрывали половину разговоров. Проще, чем записать, что не понял.
Сэт рассказал ему про зыбь — вторым после столбика. Токей выслушал молча, не перебив ни разу, потом кивнул, коротко и по-лекарски:
— Глаза здоровые, — повторил он. — Остальное — не моя грядка. Но ты приходи.
Последнюю проверку Сэт устроил Эйро — на пустой лестнице, где спрашивать было не так глупо.
— Эйро. Кто-нибудь сейчас смотрит на южную кромку? Кроме меня.
— Никто, курсант Миккон.
— А системы? Купол же следит за собой.
— Купол регистрирует, курсант. Смотрите — вы.
Сэт помолчал, подбирая слова.
— А разница есть?
Эйро молчал дольше положенного. Вторую такую паузу Сэт уже слышал — в каникулы, на вопрос про пустоту.
— По моей части — нет, — сказал наконец голос. — По вашим вопросам, похоже, есть. Вопрос сохранён.
— Тогда ещё один. За последние сто лет кто-нибудь жаловался, что у кромки… рябит?
— Сто одиннадцать обращений, — отозвался Эйро без задержки, будто ждал. — Заключение во всех случаях: усталость зрения. Рекомендован отдых.
— Помогало?
— Повторных обращений нет.
— Потому что отдых помогал?
— Потому что повторных обращений нет, курсант Миккон.
Сэт шёл к себе тихими лестницами сквозь дежурную синеву и считал: сто одиннадцать за сто лет — по человеку немногим меньше чем год. Кто-то стоял на его месте, видел ту же дрожь, шёл к лекарям — и получал отдых. А потом переставал обращаться. Люди вообще быстро выучивают, куда не надо ходить со своими глазами.
Купол наполнялся два дня, как наполняется чаша под открытым краном.
Борта садились один за другим, верхняя терраса снова расцвела гербовым сукном, и носильщики потащили вниз те же носильщики с кофрами в родовых цветах, только теперь в обратную сторону. Осевой бульвар вернул себе гул. Эхо, к которому Сэт привык за луну, как к соседу, ушло из коридоров первым — его вытеснили шаги. Кая вернулась южным бортом, тихая, как уезжала, никто ни о чём её не спросил, и она, похоже, была за это благодарна. Судзу поднялась снизу с новой таблицей на всю учебную луну вперёд, ответственно посчитанной, и первым делом потребовала отчёта.
— Норма капель. Двадцать шесть дней.
— Держал.
— Все двадцать шесть?
— Двадцать пять.
Судзу посмотрела на него, как смотрят на выкладку с ошибкой в последнем знаке.
— Допустимо, — вынесла она наконец. — В пределах. Но в новой таблице я это учла.