Страница 4 из 104
До конца отработки он сделал ещё сорок повторов. Наплыв стоял на месте, как стоял, — крохотная волна на сгибе, видимая до последней капли и неснимаемая, — и где-то на тридцатом повторе Сэт поймал себя на мысли, от которой стало холоднее, чем от здешнего камня. Весь год он знал, чем был его турнир: доказательством. Тому, кто вошёл сюда последним кю. Тем, кто ставил на его падение. Себе. А тут, на серой площадке, между двадцатым и шестидесятым повтором, доказательство впервые беззвучно треснуло, потому что чемпионство меряло его против таких же, как он, вчерашних послушников, а этот зал мерил его против лестницы в целом, и лестница выходила длиннее, чем показывал турнир. Он гнал эту мысль, и мысль уходила недалеко, садилась рядом и ждала, терпеливая, как всё здешнее.
Каморки раздавали в сумерках, в узком жилом коридоре за залом, и слово «каморка» оказалось не фигурой речи: койка, табурет, лампа на скобе, крюк для формы, четыре шага в длину, два в ширину. Сэки шёл вдоль дверей и называл номера голосом человека, читающего опись.
— Незримых систем в жилом коридоре нет, — сказал он, дойдя до конца списка. — Совсем. Сны тут снятся все и целиком, привыкайте. Системы есть в зале, и я обязан сообщить вам их порог: они отлавливают лишь смерть. Не всякую. Остальное — ваше.
— А если ночью станет худо? — спросил кто-то в конце коридора, молодо и уже почти жалея, что спросил.
— Станет, — согласился Сэки без выражения. — Худо на этом курсе станет каждому, это единственное, что я вам обещаю твёрдо. На этот случай у двери каждой каморки есть порог. Выйдешь за него в сторону низа — никто не удержит и не осудит, лестниц вниз в Академии больше, чем вверх, и все исправны. — Он обвёл коридор светлыми спокойными глазами. — Дверь крыла не запирается. Запираться здесь не от кого: всё, что может вам навредить, вы приведёте с собой и разместите внутри.
Сосед по коридору, тот самый рослый, с течением как речной лёд, дождался, пока Сэки уйдёт, и сказал вполголоса, ни к кому, в пространство:
— Врёт, что не от кого. На поток смотрят. Всегда смотрели.
— Дома? — спросил второй, поменьше.
— Дома само собой, у домов тут вложения. — Рослый повёл плечом, и лёд его течения на миг пошёл мелкой рябью. — Я не про дома. Дед мой ходил этим крылом, сорок лет назад. Говорил: на тех, кто идёт быстро, смотрят сверху. Я спрашивал — кураторы, что ли? Он смеялся. Выше, говорил, бери. И больше ничего не говорил, а деда моего разговорить было проще, чем заставить замолчать.
— Суеверие, — сказал маленький без уверенности.
— Само собой, суеверие. — Рослый уже взялся за свою дверь. — Только дед мой в суеверия не верил, он верил в статистику. Говорил: за то, что даётся быстро, всегда приходят спросить. Не знал только, кто приходит.
— И что ты со всем этим делаешь?
— Иду быстро, — рослый пожал плечами. — Деваться-то некуда.
Он ушёл к себе, и дверь за ним закрылась тихо, как закрывают, когда не хотят, чтобы слышали, что ты остался один.
Сэт вошёл в свою каморку последним. Поставил мешок на койку, повесил форму на крюк, серый рулон задвинул под койку, усмехнувшись без веселья: место под койкой в его жизни, выходит, не пустовало никогда — раньше книга, теперь чешуя. Зажёг лампу, и лампа высветила на стене над табуретом то же, что и везде тут, — серый камень и вросшее в поры тёмное пятно размером с ладонь, старое, немое. Он достал обоих рыцарей и поставил их на табурет, лицом к койке, деревянного и мыльного, с опущенными мечами, и в четырёх шагах северного крыла разом стало на два человека теплее — на столько, на сколько вообще может согреть человек мыльный и человек деревянный.
Он сел на койку и послушал крыло. Внизу, в F7, вечер звучал: чья-то возня с железом, смех через стену, Алиса, объявляющая отбой персонально Луку, потому что Лук отбоя не признавал. Тут не звучало ничего. Камень поглощал звук так же, как вытягивал тепло, и в этой оплаченной кем-то тишине собственные мысли слышались непривычно громко, все до одной, включая ту, которую он гнал с тридцатого повтора и которая теперь, дождавшись темноты, села напротив, между рыцарями, и заговорила простыми словами. Что если турнир ничего не доказал. Что если он год поднимался по лестнице, приставленной не к той стене, и чемпионство его — высота мелководья, и Рэйдзи с его метрономом прав в каждой из своих аккуратных формулировок, и вся разница между «протащили» и «дошёл» обнаружится тут очень быстро и при всех.
В дверь стукнули один раз, коротко, как ставят точку. Сэки стоял в проёме, не входя, и глухая перчатка на правой руке в свете лампы казалась просто перчаткой.
— Не спишь. Хорошо, короче выйдет. — Он посмотрел на рыцарей на табурете, ничего о них не спросил и, кажется, что-то себе о них отметил. — Скажу тебе то, чего не говорил остальным, остальным это не нужно. Тебя сюда протащили, ты это уже слышал сегодня, и это правда. Но протащили тебя не за красивые глаза: за год ты прошёл то, на что кладут пять, и это тоже правда, я смотрел записи. Через три дня я проверяю основание всему набору. Простые вещи, самые простые, из тех, что ваши соседи делали раньше, чем выучились говорить. Кто провалит — уйдёт вниз тем же вечером, без разговоров, и для семерых из восьми это будет просто плохой день.
— А для меня?
— А для тебя это будет ответ, какая из двух правд тяжелее. — Светлые глаза взвесили его ещё раз, тем же чистым весом, что утром. — У тебя три дня, чтобы положить что-нибудь на ту сторону весов.
— Что кладут на ту сторону за три дня, мастер Сэки?
— Обычно ничего. — Он взялся за дверь рукой в перчатке, и на самом дне его ровного голоса впервые за день шевельнулось что-то, похожее на любопытство. — Но я за двенадцать наборов дважды видел, как туда клали. Оба раза мне было интересно смотреть. Спи.
Дверь закрылась, шаги ушли по коридору, редкие и точные, и стало опять тихо, только лампа потрескивала на скобе, и два рыцаря стояли на табурете с опущенными мечами, глядя на него из своего мыльного и деревянного спокойствия, как глядели из темноты во все худшие его ночи, — а за стеной, за оружейными, за учебным кольцом, ниже по каскаду, лежал город, в котором его до сих пор считали чемпионом.
Три дня.