Страница 3 из 104
«Заработался, — подумал Сэт, стряхивая руки. — После турнира тело ещё горячее, вот и всё».
Мысль была удобная, гладкая, она легла сразу и не спорила, и он взял её, как берут поручень, не разглядывая. Где-то глубоко под ней, ниже того места, куда он в разминку заглядывать не собирался, было очень тихо, той особенной тишиной, какая бывает в комнате, где кто-то не спит.
После разминки Сэки развёл их по площадкам, и началась работа, у которой было скромное имя и нескромная суть: укладка русел Ундов, основа основ, то, с чего начинают учить клановых детей раньше, чем читать. Взять малый ток, провести его по контуру предплечья, уложить в русло ровно, без наплыва у сгиба, снять и повторить, двадцать повторов на каждую руку, а потом контур сложнее.
Сэт слышал про это упражнение, видел его в записях и даже, как ему казалось, понимал его устройство, а вот делать его ему не приходилось почти никогда, потому что его собственная лестница строилась иначе: боль открывала ему течения целиком, зрение показывало, куда бить и где стоять, и ступени брались рывком, через край, там, где клановые шли размеренным шагом. На турнире это выглядело чудом. Здесь, на голой площадке северного крыла, чудес не спрашивали, тут спрашивали двадцатый ровный повтор, и на нём выяснилось простое и оттого особенно обидное: ток у него ложился с наплывом. Раз за разом, на одном и том же сгибе, вставала крохотная волна, которую он видел лучше всех в этом зале, — а снять её умели только тысячи повторов, которых у него не было, и всё его хвалёное зрение годилось лишь на то, чтобы разглядывать собственную неопытность во всех подробностях.
Вокруг те же контуры укладывали так, как дышат. Сосед слева вёл ток и одновременно о чём-то думал своё, судя по лицу — скучное, а девушка через площадку укладывала оба предплечья разом, встречными струями, и струи у неё сходились у локтей с точностью, от которой хотелось отвернуться. Никто не смотрел на Сэта, и в этом не было деликатности, просто он никому не был интересен: здесь его турнир не значил ничего, как не значит для глубокой воды рекорд, поставленный на мелководье.
Он потерял счёт повторам, когда за спиной остановились шаги. Не Сэки — шаги были другие, длиннее и ровнее, с той механической равномерностью, по которой узнают людей, у которых даже походка отлажена. Сэт закончил повтор — с наплывом, разумеется, — и обернулся.
Стоявший перед ним был высок и держался прямо, без напряжения, как держатся вещи, которые прямыми сделали на станке. Правильное лицо, холодно-красивое той выделанной правильностью, какую ставят годами, светлые волосы, забранные коротко и небрежно ровно настолько, насколько небрежность была разрешена. Сэт скользнул по нему тем зрением — и на пол-удара задержался: течение шло мощно и мерно, тяжёлыми ровными тактами, будто внутри человека работал метроном, и на этом безупречном фоне где-то в правом запястье что-то едва слышно вело в сторону, тонкий сбой, о котором сам хозяин, судя по всему, не знал. Глаза, когда Сэт до них дошёл, оказались серые и внимательные, без злобы и без тепла, глаза человека, который сейчас производит замер. Он и произвёл его, договорил про себя какую-то цифру и сказал:
— Наплыв на сгибе. Восьмая доля. Ты видишь его лучше меня и не можешь снять. Любопытно.
— Мы знакомы? — спросил Сэт.
— Теперь да. Рэйдзи Сэндо, — сказал он так, как называют не имя, а величину. — А ты Сэт Миккон, чемпион двухсотого турнира. Я смотрел твои бои. Все.
— И как тебе?
— Честно? — Рэйдзи чуть наклонил голову, и метроном внутри него не сбился ни на такт. — Красиво. Красиво и пусто. Ты дрался лучше всех на том ярусе, тут спорить не о чем. Но ярус был не тот. Турнир меряет, кто выше прыгнул, а этот курс меряет, на чём ты стоишь, и вот тут я скажу тебе то, что тебе следует услышать в первый же день, потому что дальше это будет только дороже. Тебя сюда протащили. Рекомендация, слава, красивая история про приютыша — всё это донесло тебя до той двери. Сам ты сюда не дошёл. Я не говорю, что не дойдёшь никогда, я аккуратен со словами. Я говорю, что пока — не дошёл.
Сказано это было без яда, ровным голосом человека, зачитывающего результат измерения, и именно поэтому возразить оказалось нечем. Будь в словах презрение, Сэт знал бы, что с ним делать, презрением его кормили с детства, и он давно научился превращать его в топливо. Тут топлива не было. Была восьмая доля наплыва на сгибе, двадцать неровных повторов и семь человек вокруг, делавших идеально то, чему его никто никогда не учил.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. — Не похоже, чтобы тебе было до меня дело.
— Дела нет, — согласился Рэйдзи. — Есть порядок. Я не люблю, когда человек падает от того, о чём его не предупредили: это грязное падение, из него ничего не следует. Предупреждённый падает чисто.
— А если не упаду?
— Тогда мне придётся пересмотреть часть исходных данных, — сказал Рэйдзи без тени улыбки, и непонятно было, шутит он или проводит границы допустимого. — Я это делаю редко и не люблю, но умею. — Он уже поворачивался, но у самого поворота головы добавил, не меняя тона: — Наплыв снимается за полгода ежедневной укладки. У тебя, по всему, полугода нет. Занятная задача.
На этом он ушёл к своей площадке и там, не разминаясь, уложил встречные струи по обоим предплечьям с той же скукой в лице, с какой другие моют руки.
Перед самым концом отработки Сэки прошёл вдоль площадок, впервые за день, и возле каждой ронял по короткой фразе, не замедляя шага.
— Левый контур ведёшь на выдохе, значит, в бою поведёшь на страхе, — сказал он рослому. — Переучивай.
— Чисто, — сказал девушке со встречными струями. — Чисто и на пределе. Твой предел мне виден отсюда, а тебе нет, вот этим и займёмся.
— Кладёшь чужой меркой, своей пока нет, — сказал соседу слева. — Дома это, может, и сходило.
Возле площадки Рэйдзи он не остановился вовсе, только скользнул взглядом по уложенным струям, как проверяют то, что не может быть неисправным, и мимо площадки Сэта прошёл так же, не задержавшись и не взглянув, — и Сэт, у которого за год выработалась точная мера чужого внимания, отметил, что молчание бывает разного веса и это молчание весило много.