Страница 30 из 104
Это была шутка. Сэт понял это по паузе, оставленной под смех, — ровной, отмеренной, как всё у Сэндо. Смеяться он не стал, и Рэйдзи кивнул, будто и этот исход значился в его записи.
Так пошли глубинные часы: Рэйдзи работал, Сэт смотрел и говорил вслух, что видит, и постепенно из этих часов стало проступать то, про что Сэки сказал «словами не передаётся». Глубина оказалась не запасом силы. Запас Сэт себе представлял — колодец, из которого черпают. Глубина была другим: у Рэйдзи ни одно движение не начиналось с нуля. Под каждым уже лежало десять тысяч таких же, и новое не строилось — вспоминалось. Там, где Сэт на каждом повторе заново договаривался со своими руслами, Рэйдзи просто шёл по готовому, и потому шёл без устали: дорога несла его сама.
— Поток, — сказал Рэйдзи на третий день, когда Сэт спросил про слово, которым называлась вся их ускоренная жизнь. — Все понимают его как скорость. Скорость — следствие, и не главное. Поток — это когда не нужно думать о том, что у тебя под ногами. Ни одного такта на «выдержит ли». Всё, что освобождается, уходит в само движение. — Он завершил проводку и добавил, глядя в контур: — Ты на круге потратил на «выдержит ли» четыре такта из каждых десяти. Я — ни одного. Вот вся разница между нами, остальное — украшения.
— У меня под ногами дна нет, — сказал Сэт. — Мне есть о чём думать.
— Зафиксировано. — Рэйдзи довёл проводку и добавил, ровно, без утешения, отчего вышло весомее любого утешения: — На круге ты стоял семь разменов без дна под ногами. По моим данным, так не плавают. Ты плыл. Внеси и это в свою картину, она у тебя перекошена в сторону того, чего у тебя нет.
После этих часов Сэт спускался из старшего крыла в северное по осевому бульвару — сверху вниз, через весь каскад. Наверху бульвар шёл между парадными фасадами с фамильными гербами, свет лежал широко, по-хозяйски, и течения в проходивших мимо были плотные, ровные, ухоженные, как сады. Книзу свет мягчал, гербы редели и исчезали, колонны сменялись голой пласталью, воздух холодел — цоколь купола тянул тепло, — и снизу, от кромки, встречно поднималась сырость Эвалы, тёплый ил, водоросль. Город был построен лестницей, и лестница совпадала с той, что Рэйдзи называл глубиной: чем выше живёшь, тем глубже под тобой основание. Сэт спускался через это каждый вечер и нёс понимание, как несут камень за пазухой. Понимание было ясное, окончательное и убивало надежду точнее любого поражения. Глубину нельзя было взять штурмом или обогнать талантом. Он посчитал в лицах, для верности: Кая, лучшая в детском углу, клала базу четвёртый год и до взрослых контуров ей оставалось ещё два. Рэйдзи, с приборами дома и наследственными руслами, шёл десять лет. В неё можно было только спуститься — по одной ступени, по десять тысяч повторов на ступень. У Рэйдзи на это ушло десять лет при всех приборах его дома. У Сэта, по счёту Судзу, при лучшем темпе выходило шесть. Поток отводил ему две луны.
Судзу принесла итог седмицы в детский угол, вечером, при самозажёгшихся светильниках, и цифры были лучшими за всё время: снятие на сгибе выправлено, держание парных контуров подтянуто на треть, прирост ровный, без провалов.
— По базе ты идёшь быстрее моего прогноза, — сказала она. — Прогноз я пересчитала. Норму потока догонишь за полторы луны. — Она закрыла планшет и задала вопрос, который не значился в итогах: — Ты разбираешься?
Врать ей было больше нельзя — это они установили оба, молча, в тот вечер.
— Пока нет, — сказал Сэт. — Оно молчит. Разбираться не в чем: всё тихо.
— Тихо. — Судзу повторила слово, как повторяют сомнительную цифру. — За седмицу — ни одного эпизода, я смотрела за тобой все дни. Ноль после семи в сутки. Такие обрывы кривой бывают в двух случаях: источник иссяк или источник сменил тактику. На «иссяк» у нас данных нет.
— А на «сменил тактику»?
— Есть один. — Она уже стояла у лестницы. — Ты. Ты тоже затих и тоже не иссяк, я по глазам вижу, что ты что-то готовишь. Не говори что. Если не знаю — могу молчать без усилия.
Она ушла, а Сэт остался с этим на весь вечер: она читала его без всякого планшета и сама выстраивала себе слепые пятна, чтобы иметь право его не выдать.
Тихое в груди молчало все эти дни — ни зова, ни тепла, ни снов, — и Сэт выучил уже, что значит это молчание. Так молчат не ушедшие. Так молчат устроившиеся. Оно больше не пробовало край на прочность, потому что край подавался и без пробы: семь эпизодов за день, частота растёт к вечеру. Условие Судзу — «разберись, кто» — имело срок, которого она не назвала, потому что не знала. Не знал и Сэт. Знал он одно: разобраться надо раньше, чем оно разберётся с ним, — а слова «раньше» в словаре медленного пути не было.
Условие Судзу оказалось часами, у которых отняли стрелки. Срок у него теперь был — только без числа. Судзу умела предсказать в Академии почти всё: приросты, исходы аттестаций, очереди в столовой на три дня вперёд. Для этого срока у неё не нашлось кривой. Сэт поймал себя на том, что стал провожать тихие дни с оглядкой, как провожают гостей, которые могут не вернуться: любой из них мог оказаться последним, и снаружи он ничем не отличался бы от прочих.
Глубине нужно шесть лет. Потоку отпущено две луны. А то, что жило в нём, показало свою мерку ещё в день после круга: семь раз его тело слушалось кого-то другого. Такую мерку не пересчитывают в годы. Её пересчитывают в дни.
Седмица глубинных часов кончилась. В ту же ночь, переждав отбой и дождавшись, когда крыло задышит ровно, Сэт ушёл вниз, к воде.
Тропа мимо складов вывела на внутреннюю набережную. Эвала лежала под куполом коротким тёмным плёсом у самого нижнего края города, и по берегу её стояли в ряд старые залы — длинные, приземистые, той поры и того разбора, что клановой ноги здесь не бывало никогда. Крайний зал числился запертым разве что в описи: щиток у входа погас ещё до нынешних наборов, и просевшая дверь уступала плечу с одного толчка, вполсилы.