Страница 29 из 104
— Он попросил первым. — Сэки глянул на него сбоку, сухо. — Сказал: в его расписании освободилась строка. Не знаю, что это значит у них в доме, но подписал он по форме, второй за седмицу. Что-то у меня в наборе завелось наваждение какое-то: все стали проситься смотреть друг на друга по форме.
— А вы подписали.
— Я подписываю всё, что делает моего курсанта сильнее и не делает его мёртвым. — Сэки уже шёл к младшим и закончил через плечо: — Пока просятся смотреть — подписываю. Хуже, когда начинают смотреть без бумаги.
Зал течений в старшем крыле оказался длинным и полупустым, с рядами тяжёлых каменных контуров вдоль стен — не ученических желобов, а взрослых, глубоко вырубленных, с перепадами и коленами, какие Сэт до сих пор видел издали. Над каждым контуром висел на кронштейне узел слежения, серый, с дежурной синевой в глазке, и узлы поворачивались за работающим сами, без звука. Рэйдзи работал в дальнем, самом длинном, и рядом с ним на треноге стоял самописец с тонкой иглой — изделие мастерских дома Сэндо, того самого дома, чьи мастерские собирали половину приборов Академии, — и игла чертила кривую, которую здесь не читал никто: кривая уходила в память дома напрямую. Он кивнул на приход Сэта, как кивают прибору, который наконец доставили, показал на скамью у стены и продолжил, не тратя слов.
Первые полчаса Сэт просто смотрел — глазами. Смотреть глазами было скучно: Рэйдзи вёл фьёр по контуру медленно, ровно, без единого красивого места, так землекоп перебирает лопатой, так писарь заполняет ведомость. Галерея с такого зрелища разошлась бы за минуту.
Потом Сэт посмотрел особым зрением — и забыл, как дышат.
Под медленной скучной работой лежала целая страна. Фьёр Рэйдзи шёл по контуру не струёй — пластом, во всю глубину русла, и русло держало его всей своей глубиной, а под руслом, ниже, Сэт увидел то, чему не знал имени: сцепку. Каждое русло Рэйдзи держалось не само по себе — оно врастало в соседние тысячей мелких протоков, наработанных повторами за десять лет, и вся сеть стояла одна на другой, слой на слое, как корневая система старого леса, где уже не разобрать, какой корень чей, потому что держат они все вместе. Сбей такого с ног — упадёт тело. Сеть не шелохнётся. На круге Сэт бил в человека и удивлялся, что человек не качается. Теперь он видел, во что бил: в лес. С лесом не борются толчками.
— Говори, что видишь, — сказал Рэйдзи, не прерывая проводки. — Вслух. Это входит в мою строку.
— Вижу, что тебя нельзя сбить толчком. Теперь понимаю почему. Я на круге бил в опору, а опоры нет. Есть… — Сэт поискал слово, — корни. Всё во всё вросло. Ты не стоишь на основании. Ты и есть основание.
Проводка дошла до колена контура и легла в поворот без единого наплыва — Сэт отследил это зрением и отдельно отметил, что сам он такой поворот не прошёл бы и в четверть заливки.
— Зафиксировано, — сказал Рэйдзи. — Тридцать один человек смотрел мои глубинные часы за восемь лет. Кураторы, лекари, двое из дома. Все описывали технику. Ты первый описал структуру. — Он снял фьёр с контура, аккуратно, по слогам движения, и повернулся. — У тебя нет основания. По всем моим данным ты не должен видеть, как оно устроено, — так не бывает, чтобы человек без слуха диктовал партитуру. Ты видишь. Это не должно работать. Но работает. Объясни переменную, если можешь.
— Не могу.
— Я тоже пока не могу. — Рэйдзи сказал «пока» с той же ровностью, с какой считал вслух. — Вторая по интересности нерешённая задача в моём списке.
— А первая?
— Твой седьмой размен. — Он посмотрел на Сэта один длинный такт и вернулся к контуру. — Данные зреют. Не торопи.
В один из дней Сэт, глядя в его сеть, сказал то, что видел с самого круга и о чём молчал из вежливости, здесь неуместной:
— Правое запястье. Кривое русло не просто уводит струю. Оно чужое всей сети. Корни его обходят — обросли вокруг, как дерево обрастает гвоздь. Если лекари будут перекладывать русло, они порвут обросшее. Станет хуже, не лучше.
Рэйдзи остановил проводку. Впервые за все часы — посреди движения.
— Лекари дома предлагают перекладку этой зимой, — сказал он медленно. — Три голоса «за», один «против». Тот, что против, не может объяснить почему — говорит: чутьё. Чутьё в моём доме не считается данными. — Он повернул голову. — Повтори, что ты видишь. Дословно. Я запишу, и у чутья появится формулировка.
Сэт повторил. Рэйдзи записал — сам, от руки, в маленькую твёрдую книжку, которую Сэт видел у него первый раз, — и с того дня в их часах что-то выровнялось окончательно: они больше не были ссудой сильного слабому. Каждый смотрел на другого туда, куда тот был слеп.
На второй день Рэйдзи молча показал на соседний контур — короткий, самый простой из взрослых, с одним-единственным коленом.
— Попробуй. Смотреть снаружи — половина данных. Вторая половина узнаётся весом.
Сэт завёл малый фьёр и повёл. До колена дошло ровно, он даже успел удивиться, — а в колене русло взрослой глубины взяло его струю, как большая вода берёт лодочный ручей: не враждебно, просто по своим законам, о которых его струя не знала ничего. Фьёр разошёлся по глубине, истончился и погас. Сэт стоял над контуром с пустой рукой и горящими ушами.
— Зафиксируй, — сказал Рэйдзи без злорадства, которого в нём не было отродясь. — Ты видишь глубину и не держишь её. Я держу, но не вижу. Расстояние между нами — не твой талант и не мой метод. Расстояние — десять лет по десять тысяч повторов в год. Других единиц у этой задачи нет.
— Десять лет, — сказал Сэт. — Ты говоришь про них спокойно, как про мелочь.
— Для сети это мелочь. — Рэйдзи не отвлёкся от проводки. — Посчитай сам, ты теперь умеешь. Ученик в сети живёт до ста десяти. Мастер — до полутора сотен. Каждая взятая ступень возвращает больше лет, чем на неё ушло. Глубина — единственная работа, которая продлевает срок самой работы. Мой дом отдаёт в неё детей с трёх лет не из любви к труду.
— А вне сети?
— Вне сети — восемьдесят. — Рэйдзи сказал это ровно, как сообщал любой параметр. — Ты начал в шестнадцать с нуля. Твоя задача отличается от моей не темпом. У тебя другой знаменатель.
— А если единиц не осталось? Времени, в смысле.
— Тогда задача не имеет решения в заданных условиях. — Рэйдзи вернулся к своему контуру. — В таких случаях мой дом меняет условия. Обычно — деньгами или браком. Тебе оба инструмента недоступны, сочувствие зафиксировано.