Страница 17 из 104
— Проверяй. — Плечо дёрнулось, она переждала рывок молча, как пережидают чужой разговор. — Только запомни одно, чемпион, на будущее. У скорости есть нечестность: она показывает тебе всё, кроме единственного места — того, где сама кончается. Я своё место разглядела уже изнутри. Чего тебе не желаю. — Она подняла на него серые глаза, усталые сверх её лет. — Наберёшь мою скорость — приходи, расскажу остальное. Раньше не проси: примета дурная.
Токей поднялся к железной двери в сумерках, со свёртком, от которого пахло нижней столовой и прежней жизнью. Поверх хлеба, как всегда, лежала записка, три слова кривым почерком лекаря, только слова в этот раз стояли новые: «Ешь. Стоишь. Держишь». По третьему слову Сэт понял, что внизу о нём знают больше, чем он рассказывал.
— Юки, — подтвердил Токей, привалившись к серой стене оружейных. Он тронул костяную бусину, вплетённую в собственную косицу, дедову, которую вертел в трудную минуту, — верный знак, что разговор ему не нравился. — Она с утра смурная ходит. Говорит: ты стал по краям мерцать. Я спросил, как это. Она говорит: как я сама. Я не понял. Ты понял?
— Понял, — сказал Сэт. — Скажи ей: пусть не боится. Я своё считаю каждый вечер, всё на месте.
— Вот и считай. — Токей помолчал, глядя на него своим лекарским, всё замечающим взглядом, и дальше спрашивать не стал — за это Сэт и держался за него всю жизнь. — Ешь давай. Остальные два слова, выходит, ты уже выполняешь.
Рассвет принадлежал Лиссе, и рассвета он другому не отдал бы теперь ни за какую ступень.
Туман над прудом стоял седой и ленивый, вода дышала им понемногу. Лисса ждала у кромки, разминаясь, — пришла, как обещала на лестнице, и злее прежнего: тренировалась она теперь не за место в клане, а против клана, и разница легла ей в плечи новой сухой злостью. Дрались по её правилам — она в четверть силы, он в полную, — и даже так она успевала всё. Про письмо она не заговаривала, про совет не заговаривала, и по тому, как ровно она об этом молчала, было слышно, чего ей стоит это молчание.
На второй смене, медленной, где негде спрятать огрехи, он поймал её заусенец на развороте за два движения до того, как она успела его скрыть. Впервые за всё время — за два. Лисса остановилась посреди связки.
— Увидел или угадал?
— Увидел.
— Луну назад ты видел за пол-движения, в упор. — Что-то мелькнуло у неё в лице и спряталось раньше, чем он прочёл. — Все растут в силе, чемпион. Ты растёшь в зрении. Красиво. И страшновато, если честно.
Она вернулась в связку, довела её до конца, ушла от захвата ленивым полуоборотом и поймала его запястье — снизу, боевым хватом, каким ловила замах раньше замаха.
— И ты не тут, — сказала она. — Своя медленность у тебя честная, я её знаю на вкус, мне тоже видно всё. Сегодня ты будто где-то в другом месте. Что наверху?
— Порог гоняют. — Это была правда, только не вся, и остаток горчил на языке. — Тяжело идёт.
— Тяжело — это твоё, ты на тяжёлом живёшь. — Она подержала его взгляд чуть дольше, чем держат за просто так, и отпустила запястье. Отвернулась к воде. По спине её нельзя было прочесть ничего, а читать спины она учила часто. — Скажешь, когда решишь сказать. Я не тороплю. Одно помни: падать в мою сторону дешевле, чем в любую другую. Я близко стою.
Он не ответил. Молчание тоже было ответом, и оба его услышали.
За два дня до круга Сэки дал последний урок.
— Рубеж берут двумя руками, — сказал он и повёл фьёр к порогу. На кромке фьёр стал раздвигаться вперёд и в тот же миг упираться назад, как человек лил воду через край сосуда и сам же держал сосуд, чтобы не уплыл. — Лить силу вперёд — чтобы ступень взялась. Тянуть себя назад — чтобы взялась тебе, а не тому, за дверью. Разом, в разные стороны. Это как грести против течения, не выпуская вёсел: перестал грести — снесло назад, выпустил вёсла — унесло вместе с лодкой. Вся наука, Миккон. Кто выучил — тот Рыцарь. Кто выпустил вёсла хоть раз — тот я. С моей ладонью.
— А кто не успевает грести? — спросил Сэт. — К сроку. К кругу.
— Тот не успевает. — Сэки свёл фьёр и посмотрел прямо. — И это лучше, чем успеть чужим. Дойти позже, но собой — целее, чем дойти вовремя наполовину не своим. Тебе сейчас будет казаться, что есть короткий путь: налить побольше разом, как ты умеешь, и порог возьмётся сам. Он возьмётся. Только возьмёшь его не ты. За дверью того и ждут — чтобы ты налёг, сорвал русло и позвал на помощь. Оно поможет. Оно очень хочет помочь. Не проси. — Он поднялся, закрывая урок, как закрывают дверь. — Один разок нельзя. С одного разка начинается моя ладонь. Круг переживёшь: на круге не растворяются, там просто бьют и получают. А вот после круга, когда захочешь догонять упущенное, — следи за руками. За обеими.
Сэт слушал и считал, потому что счёт был его старой опорой в любой беде. Счёт выходил скверный. Порог за пять дней отошёл на волос — нужно было на локоть. Рэйдзи Сэндо закончил младшую клановую школу к десяти годам, собой, без чужой воды, и с тех пор не останавливался. Своей скоростью тут не догнать, как ни складывай, хоть переверни все числа. Где-то на самом дне этого счёта, тихо, будто само собой, легло короткое: а если один раз. Не рвать начерно, как дурак у всех на глазах, — тонко, аккуратно, своей рукой, только чуть быстрее позволенного. Сэт отметил эту мысль, как отмечают яд на столе, и не взял. Мысль не обиделась. Мысль села неподалёку и стала ждать, и в её терпении он с холодком узнал то самое терпение, которое дышало в груди.
Ночью в каморке он сидел под жёлтым кругом лампы. На табурете стояли оба рыцаря с опущенными мечами — деревянный, потемневший от лет и чужих ладоней, и мыльный, серый, Микин, до сих пор отдающий казённым мылом, если поднести к самому лицу, — и Сэт смотрел на них, как смотрел мальчишкой на экран в общем зале призрения, где Кэйн Безмолвный стоял посреди чужого крика и не бил, когда ударить было проще всего. Тогда Сэт не понимал, чего это стоит — не бить, умея. Сегодня у порога он потрогал цену пальцем. В груди, слева, тянуло из кривой щели ровным домашним сквозняком, и в домашности была самая скверная часть: щель не пугала. Щель приглашала.