Страница 16 из 104
Сэт не сразу понял, что видит. Ладонь была рассечена от запястья наискось к среднему пальцу — старым рубцом, глубоким, заросшим по краям, — и в глубине рубца, под кожей, что-то тлело. Не рана. Открытый унд: канал силы, который у всех идёт под кожей и не виден глазу, у Сэки лежал наружу, вспоротый, и в самой его глубине ровно, без вспышек, тлел уголёк. Не гас. Не разгорался. Тлел, как тлеет то, чему уже некуда деться.
Сэт смотрел на рубец и узнавал его — тем самым местом в груди, где час назад прошла своя горячая нить. У Сэки на ладони лежало, зажившее и открытое, то самое, что у Сэта срослось когда-то криво с волоска и сегодня продёрнулось дальше. Он глядел на чужую руку и видел свою рану. Через двадцать лет.
— Спрашивай, — сказал Сэки. — Один раз можно.
— Как?
— Полвдоха. — Сэки повернул ладонь к свету, буднично, как показывают старую мозоль. — Я вырвал ступень на полвдоха раньше, чем русло легло. Лет мне было, как тебе. Спешил я по той же причине: бесклановому иначе нельзя, поток собран из тех, кто бегает, а мы приходим ползком, и разрыв не сокращается — растёт. Ты уже посчитал, я знаю. Я тоже считал. Русло не простило полвдоха. — Он помолчал. — Жжёт во сне. Двадцать лет. Будет жечь, пока не лягу в землю. Огня у меня нет ни капли, если ты об этом подумал, — я сухой мастер, каких в крыле дюжина. Это не огонь. Это дверь, которую больше не закрыть.
— А за дверью?
— За дверью у всех, кто дошёл. Мы этой дверью не первые ходим: до нас прошли тысячи, обратно вышли не все. — Пауза у него была точная, как шаги. — У меня за дверью безымянное. Натекло обрывками, как вода в трещину. Лежит, молчит, наружу не лезет — сквозит только. Мне повезло. У тебя, Миккон, за дверью — с лицом. Я видел твоё лицо, когда оно к тебе поднялось. С лицом, с волей, и оно тебя любит. Это хуже во столько раз, во сколько живой волк хуже мёртвого. С моим я просто живу. С твоим придётся драться каждый день. Драться оно будет ласково поглаживая.
— Чем драться? — спросил Сэт. — Руками его не взять. Я пробовал сегодня. Там нечего брать.
— Якорем. — Сэки натянул перчатку, ровными скупыми движениями, и сел на край площадки. — Другого оружия против этого не придумали за две с половиной тысячи лет. Когда оттуда тянут, держаться можно только за своё — за то, к чему чужое не подделает пропуска. Называй.
— Что называть?
— Своё. Вслух. Сейчас, пока руки помнят, как тряслись, — в спокойный час ты мне назовёшь красивое и бесполезное, а сейчас назовёшь правду. Что в тебе такое, чего чужому не сыграть, сколько ни старайся?
Сэт хотел подумать, но думать тут оказалось нечем — оно называлось само, как называется своё.
— Имя. Миккон. По кварталу выдали, не родовое. Всё равно моё.
— Дальше.
— Серый песок у нижнего пруда. Где рассветы. Я его подошвой знаю, каждую крупицу.
— Песок годится. Песок надёжный. Дальше.
— Стол. Корпус F7. Людей за ним я знаю по шагам на лестнице, не глядя.
— Ещё.
Сэт замолчал. Следующее лежало глубже прочего, и доставать его было как доставать занозу.
— Был мальчишка. В доме призрения, младше меня. Мика. Тощий, квартальная фамилия — как у меня, как вон у Оки. Ему в умывальне выбили передний зуб, и он потом смеялся щербатым ртом, не прятал щербину. Я его заслонял, когда успевал. Один раз не успел, а он всё равно сказал мне: «Ты сегодня хорошо дрался». — Сэт смотрел мимо Сэки, в тёмный камень. — Больше мне никто такого не говорил. Ни до, ни после. Щербатый зуб и три слова. Вот это — не сыграть.
Сэки слушал не перебивая, и лицо его оставалось сухим, без движения. Только смотрел он теперь чуть иначе — как смотрят на инструмент, взятый для одной работы, когда вдруг увидели, что он годится и для другой, потруднее.
— Теперь у тебя есть якорь, — сказал он. — Держи списком. Дополняй, не теряй. Чужое сыграет всё: силу, походку, руку, голос. Мать тебе сыграет — подсунет в твою сиротскую пустоту такую, что сам попросишь её остаться. А песок и зуб не сыграет: их надо было стоптать и потерять самому. На этом стоят. — Он поднялся. — Присказку моего дела слышал? Рыцари не плачут. Рыцари стоят.
— Слышал. Думал, это про храбрость.
— Это про глагол. Стоять — работа: ногами, на своём песке, пока с той стороны тянет. Храбрость кончается к полудню. Работа не кончается. — Сэки кивнул в сторону угла. — К жёлобу. До вечера — пропись. К порогу без меня не подходить, ни на шаг.
Вечером угол жил, как жил всегда, — и Сэт впервые заметил, что смотрит на эту жизнь так, как смотрят на то, что боятся потерять.
Оки придвинул свою площадку вплотную и спросил шёпотом, каким спрашивают о страшном:
— А правда, что Сэндо тебя вызвал? На круг?
— Правда.
— Он же ён-дан почти. — Оки забыл про фьёр, и фьёр у него, само собой, порвался на середине. — Он тебя…
— Дыши на счёт, — сказал Сэт. — Кто боится за фьёр, тот его сжимает. Кто сжимает — рвёт. Сэндо будет послезавтра. Горб у тебя на середине — сегодня. Горб важнее Сэндо.
Оки засопел и завёл жёлоб заново — тощий, с цыплячьей шеей, теребящий всё, до чего дотягивались пальцы. От этого теребления, от квартальной фамилии, от того, как он заслонял миску плечом, у Сэта в груди шевельнулось старое, из другого призрения, из другого мальчишки. Он согнал наваждение.
На третьем заходе горб у Оки просел. Не ушёл — просел, на треть, и фьёр впервые прополз середину, не порвавшись, кривой, дрожащий, живой. Оки поднял голову, и на лице у него было то, что не подделаешь никакими двумя с половиной тысячами лет.
— Прошёл, — сказал он шёпотом. — Сэт. Он прошёл.
— Видел. Теперь двадцать раз, пока рука не забудет, как было иначе. — Сэт помолчал и добавил то, что полагалось добавить: — Хорошо положил.
Оки покраснел до ушей и стал класть свои двадцать, сбиваясь от счастья, и Сэт смотрел на его затылок и думал, что «ты сегодня хорошо дрался» тоже стоило три слова.
Кая сдавала. Он видел это уже луну, а в последние дни видел яснее: контур она клала всё медленнее, по кусочку, и левое плечо дёргалось коротким сухим рывком — боль, которой давно полагалось уйти, возвращалась. По чётным дням она ещё умела скучать, как учила его. По нечётным была гением, которому всё это ниже достоинства, и гения приходилось давить всем углом.
— Ты стал считать нас, — сказала она, не оборачиваясь от контура. — С утра заметила. Кладёшь жёлоб, а глазами по углу: Оки, я, Токеев свёрток. Так не соседей считают. Так считают то, что боятся забыть.
— Проверяю, всё ли на месте.