Страница 12 из 104
— Печать двухнедельной давности, — отозвалась Судзу раньше Лиссы. — Дорога из долины — дней десять родовой почтой. Значит, совет старших собирался почти сразу после турнирного сезона и решал не спеша, по всей форме. Это не вспышка гнева. Это процедура.
— Процедура, — повторила Лисса, и слово легло на стол рядом с письмом, такое же серо-стальное. — У нас всё процедура. Мою жизнь пятнадцать лет писали процедурой, и посмотри, как аккуратно возвращают перо.
— Формулировка «до устроения» любопытная, — подала голос Судзу, не поднимая глаз от планшета. — Я посмотрела уложения долинных домов, открытую часть. Отзыв из наследования — не исключение из рода. Исключить наследующую кровь заочно они не могут, урон чести: получится, что дом расписался в неспособности воспитать. Им нужно, чтобы ты приехала и всё подписала сама — отказ, покорность, что скажут. Добровольно, при свидетелях, с достоинством. Тогда это будет называться «устроением», а не скандалом. — Она подняла глаза. — Отсюда вывод: пока ты не приехала, у них связаны руки. Наполовину, но связаны.
— А Дзёген — заложник, чтобы я приехала быстрее, — ровно сказала Лисса. — Спасибо, Судзу. Я умею читать родовую почту, я на ней выросла. — Она посмотрела на Сэта, и сквозь маску лица на мгновение глянуло что-то живое, усталое. — Ну? Скажи что-нибудь, чемпион. Ты же за этим пришёл.
Сэт молчал, и молчал слишком долго, потому что внутри у него, перекрывая всё, звучал чужой голос — ровный, любезный, с белого турнирного песка. Джеймс тогда расставлял свои ловушки-очки и одну расставил на годы вперёд: ты не освободил её, Миккон, ты отсрочил ей приговор и подсластил его. Он тогда прошёл мимо этих слов, как проходят мимо яда, — отметил и не взял. Яд взяли за него. Год выдержки, родовая печать, глубокий оттиск — и вот приговор, отсроченный и подслащённый, лежал на столе F7, и платили по нему двое.
— Джеймс был прав, — сказал он наконец, потому что говорить неправду за этим столом было нельзя, а полуправду — бессмысленно. — Тогда, в финале. Я слышал его и не поверил. Свобода, которую тебе отдали при всех, красиво… за неё теперь платят Дзёген и ты. По счёту, который выставили мне.
— Так. — Лисса выпрямилась ещё прямее, хотя прямее было некуда. — Ребята, выйдите. Пожалуйста. Нам надо поругаться.
Все встали с мест с той слаженностью, с какой снимаются люди, давно живущие одной командой: Лук подхватил свою поделку, Судзу — планшет, Токей у двери оглянулся было, но Юки молча взяла его за рукав и вывела. Алиса погасила верхний свет до половины и демонстративно отключила слух в гостиной — об этом сообщила вслух, что было отдельной домовой деликатностью.
— Теперь слушай меня. — Лисса встала. Говорила она негромко и очень ровно, и только костяшки на спинке стула побелели. — Ты сейчас сделал то, что я тебе запрещаю делать раз и навсегда. Ты забрал себе мой выбор. Опять. Сначала клан всю жизнь решал за меня, теперь ты решил, что это ты виноват в моей судьбе, — а где в этой картине я, Сэт? Кто из вас всех спросит, чего хотела я? — Она обошла стол и встала близко, глядя снизу вверх, что никогда не мешало ей смотреть сверху вниз. — Это я вышла на тот турнир. Я дралась с тобой в полную силу, и если ты думаешь, что я не понимала цену проигрыша и цену выигрыша — обеих цен, — то ты держишь меня за дуру, а это обидней всей долинной канцелярии разом. Я знала, что клан не простит. Дзёген знал. Мы оба выбрали. Он — отпустить, я — уйти. А ты в этом выборе был поводом, чемпион. Дорогим, но поводом. Не причиной. Причина — я. И счёт этот — мой, и я по нему заплачу, а ты не смей перехватывать его через стол, как будто у меня своих рук нет.
Сэт выдержал её взгляд, что было труднее любого спарринга, и сказал то единственное, что мог сказать честно:
— Не умею иначе. Меня не учили… этому всему. В Доме привязанность была слабым местом: к кому привязался — тем тебя и бьют. Я до сих пор, когда за тебя страшно, первым делом делаю как там: ищу, чья вина, и тащу на себя, потому что своя вина — это хотя бы понятно, с ней можно работать. — Он покатал в голове слова, но подходящих всё равно не нашёл, пришлось брать какие есть. — Ты права. Прости. Твой выбор, твой счёт. Просто скажи, что мне делать, когда за тебя страшно, потому что «ничего» я делать не умею, а учиться уже поздно.
Злость сошла с неё разом, как сходит волна, оставив усталость.
— Стоять рядом, — сказала она. — Больше ничего. Стоять рядом и не решать за меня. Этому, говорят, учатся в любом возрасте. — Она села, теперь уже не на показной манер, а по-человечески, устало, и потёрла лицо ладонями. — Я не еду, Сэт. Вот мой выбор, если тебе интересно. Не еду ни к зимнему собранию, ни после. Пусть пишут свои письма хоть каждый день.
— А Дзёген?
— А вот это самое трудное, и не смей упрощать. — Она отняла ладони от лица. — Если я поеду — я его не спасу. Я куплю ему смягчение ценой того единственного, что он мне подарил, и он будет доживать, зная, что подарок вернули. Для него это хуже надзора, я его знаю. — Она помолчала, и следующее далось ей труднее всего сказанного за вечер. — Ты знаешь про мою мать. — Это не было вопросом.
— Дзёген рассказал. Перед турниром, когда звал меня передать тебе его сделку. — Сэт не стал ничего скрывать: дозированная правда за этим столом уже была объявлена вне закона. — Что она была наследницей до тебя. Что однажды захотела сама, а клан не дал ей ни одного шанса. И что тебя он растил, поклявшись себе: с тобой так не будет.