Страница 32 из 79
Сложность сдачи экзаменов по ИГП заключалась прежде всего в том, что приходилось запоминать очень много дат и названий соответствующих правовых документов, а также особенностей того общественно-политического строя, который вынудил Россию и другие страны принять эти документы именно в таком виде, а не в каком-либо ином. Взять, например, ту же самую «Русскую правду». На первый взгляд, памятник древнерусского права, и все. Первый кодифицированный правовой документ Древней Руси. Краткая редакция, пространная редакция. XI–XII века. Нормы о вирах, о холопах, о наследовании, об обидах. Это можно выучить механически за несколько часов. Но если смотреть глубже — а именно глубже от нас в университете и требовали, — то «Русская правда» была не просто документом, а ответом на конкретный запрос общества того времени: как регулировать конфликты, когда родовые механизмы уже не работают, а государственные еще не сложились в полной мере? Вира вместо кровной мести — это не просто замена наказания, это переход права на насилие от рода к государству. Маленький, тихий, почти незаметный снаружи, но принципиальный переход. Вот это было интересно и ложилось в память само.
А вот даты, к сожалению, нет. Они требовали усилий и зубрежки, и никакой логикой их в голову не вобьешь. Хорошо хоть, что из головы не до конца вылетела история Российской империи, которую я сдавал при поступлении в университет, кое-какие даты удавалось связать между собой, выстроить в некую последовательность, которая держалась не на механическом запоминании, а на причинно-следственной связи событий. Псковская судная грамота появилась тогда, когда появилась, не потому, что кто-то так решил от нечего делать, а потому, что Псков к тому моменту стал достаточно самостоятельной торговой республикой, которой требовался собственный правовой инструментарий. Соборное уложение 1649 года — потому что Смутное время вскрыло все нарывы старой системы одновременно и лечить их точечно было уже невозможно. Вот в этом ключе запоминать было куда легче.
Хуже обстояло дело с ИГП зарубежных стран. Один только Кодекс Наполеона чего стоил — двадцать четыре страницы конспекта, которые я честно написал еще в начале семестра и с тех пор открывал ровно один раз, причем случайно. Законы Хаммурапи, Законы XII таблиц, Великая хартия вольностей, Habeas Corpus Act — все это нужно было знать не просто на уровне «такой документ существовал», а понимать, в какой системе координат он появился, что именно в нем было революционным, а что — компромиссом с уже существующим порядком и какие правовые традиции из него выросли.
Я открыл конспект по Законам XII таблиц и некоторое время смотрел на первую страницу с таким чувством, будто вижу фигу! И только огромным усилием воли заставил себя начать читать собственные же записи. Тем не менее работа пошла. Медленно, но пошла…
К середине второй таблицы я поймал ритм, и дело сдвинулось с мертвой точки. К Законам Хаммурапи подобрался уже в темпе, более похожем на нормальный. Принцип талиона — «равное за равное» — был, пожалуй, самой запоминающейся вещью во всем вавилонском праве, хотя и здесь все оказывалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд: принцип применялся по-разному в зависимости от социального статуса участников конфликта, и это делало его не столько справедливостью, сколько ее сословной имитацией. Любопытная деталь, которую приятно упомянуть на экзамене, — преподаватели такое любят…
За ужином все же немного удалось отвлечься от цифр, дат, особенностей и названий эпохальных правовых документов. Развлекал всех опять Ваня Кузьмин, рассказывавший смешные выдуманные истории о нашем недавнем посещении Лазурного берега. Истории с каждым рассказом становились все более красочными и фантастичными — Ванюша был из тех людей, у кого художественный вымысел разрастается органически, без видимых усилий и причин! К третьей истории поверженные Савойские уже изъяснялись исключительно цитатами из Сервантеса, французский наследник падал в обморок при виде самовара, а Фриц Гогенцоллерн после плотного общения с Еленой Панцулаей и ее отцом умолял дать ему разрешение записаться в казаки.
Матушка Наталья, Елизавета Прокопьевна Пафнутьева и Алексия слушали Ваню с огромным вниманием — особенно в части, касающейся приемов с участием иностранных королей, императоров и прочих принцев с принцессами. Алексия при этом время от времени поглядывала на меня с вопросительным выражением лица — проверяла, насколько все услышанное соответствует действительности. Я отвечал ей взглядом, который можно было истолковать как угодно, что, судя по ее реакции, она и делала с удовольствием.
Все остальные, включая супругов Петровых-Врачинских и их сыновей, с серьезным видом поддакивали Кузьмину даже там, где он не стеснялся применять гротеск в самом откровенном его виде. Граф Петров-Врачинский поддакивал с особым достоинством — так, словно лично присутствовал при описываемых событиях и готов подтвердить каждое слово под присягой. Ангелина Ивановна изредка добавляла детали — исключительно выдуманные, но органично вписывавшиеся в общую картину.
После ужина, чтобы немного растрястись, мы хорошенько прогулялись по кварталу в сопровождении бойцов Дворцовой полиции, которые засиделись на своих постах и были рады хоть какому-то движению. Потом дружно отправились в бильярдную: уставшие от учебы Николай и Александр сами предложили мне покатать шары. Этим мы и занялись. Остальные тоже нашли себе дела по душе: граф Петров-Врачинский с сыновьями и Пал Палычем Бородиным засели за карты, Прохор с Ваней — за шахматы. Маленькие Кузьмины крутились вокруг нас с братьями, помогая таскать шары на полку, а женщины устроились в кальянной и за бокалами вина неспешно беседовали о своем — о чем именно, слышно не было, но периодически оттуда доносился смех, что само по себе являлось хорошим признаком.