Санитар

Капа лукавила, на днях на горизонте появился богатый поклонник, и она, как женщина порядочная, с Сергеем заранее решила порвать, так что его сегодняшний промах был танцовщице на руку. Но дорогой подарок от обычного шофёра, который, наверное, последние деньги на золотые часы истратил и остался до конца месяца без еды и дров, её растрогал. Капа моментально решила, что незачем бросать одного, чтобы проводить время с другим — надо лишь сделать так, чтобы двое мужчин не пересеклись. И вообще, молодой человек ей нравился, так зачем от него отказываться, душевные страдания причинять.

Травин хотел было сказать, что наоборот, бросили как раз его, и часы — это подарок на прощание, но ему и слова вымолвить не дали. Подруга тут же распорядилась принести шампанского, а когда узнала, что у Сергея на дорогое вино не осталось денег, прослезилась, и сказала, что они и в чайной могут отлично поужинать. О расставании уже речи больше не шло, к Панову молодой человек в этот вечер не попал.

18 января 1926 года, понедельник

Панов ложился поздно, и просыпался рано, зимой так ещё затемно, хотя по понедельникам вполне бы мог валяться под тёплым ватным одеялом. Консультаций в этот день не было, судебные процессы, в которых он принимал участие в качестве защитника, начинались после обеда, и готовился к ним он на ходу. Мужчина сунул ноги в обрезанные валенки, помахал руками, сделал несколько наклонов и попыток присесть, достал из холодильного шкафа под окном варенец, оставшийся со вчерашнего дня, и два крутых яйца, из буфета — половину белой булки, поставил на примус чайник и раскрыл толстую книгу, куда записывал все дела, и пробежался по прошедшей неделе, планируя нынешнюю. Убедился, что до обеда он совершенно свободен, и может распоряжаться своим временем как ему захочется. Чайник плюнул паром, Панов запил завтрак горячей водой, чувствуя, как суставам возвращается подвижность, а в животе приятно потеплело. За окном свирепствовал мороз, батареи топили кое-как, бывший субинспектор мужественно умылся холодной водой из рукомойника, провёл рукой по подбородку, решил, что зайдёт к брадобрею позже, оделся, и вышел в коридор. Общей кухни в квартире, разросшейся до десяти комнат, не было, из дверей несло запахами приготовленной на завтрак еды, и Панова это раздражало. Но пока что не до такой степени, чтобы отсюда переехать.

При самодержавии Наум Миронович снимал небольшую квартирку в доходном доме Толмачёвой в Камергерском переулке, который недавно переименовали в проезд Художественного театра. Каким-то чудом ему удалось отстоять две смежные комнаты и при новой власти, в одной он устроил спальню, а в другой — кабинет. В доме и до революции, и после обитали известные личности, квартиру на одной с Пановым площадке занимал заслуженный артист Республики Вольфензон, выступавший под псевдонимом Леонидов, в соседнем подъезде жили оперная певица Дейша и знаменитая артистка Малого театра Вера Пашенная. На первом этаже, в помещении бывшего ресторана «Рояль», находилось артистическое кафе «Десятая муза», где после революции выступали Вера Холодная и Игорь Ильинский, в соседнем подъезде, на небольшой театральной сцене, устраивали театральные капустники артисты МХАТа. От квартиры до театров, где Панов любил проводить свободные вечера, было рукой подать.

Так же близко находилось Московское губернское управление уголовного розыска, занявшее дом номер 3 по Большому Гнездниковскому переулку. Тёплое драповое пальто и обмотанный вокруг лица шарф кое-как спасали от усилившегося мороза, идти пришлось недолго, и всё равно, нос Панов умудрился отморозить. Он отметился у дежурного, прошёл по коридору первого этажа в правое крыло, и спустился на пролёт в регистрационно-дактилоскопическое бюро.

Начальник бюро, Владимир Матвеевич Саушкин, знал в лицо многих представителей как прошлого, так и настоящего криминального мира, а ещё был старым знакомым Панова. Панов считал Саушкина выскочкой, держащемся на месте исключительно благодаря феноменальной зрительной памяти, а Саушкин Панова — дилетантом, который сыщиком при советской власти стал не иначе как по нелепой случайности. Эти чувства тянулись ещё с дореволюционных времён, когда Панова ненавидели в сыскной полиции за въедливость и придирчивость, и с годами не угасли.

Пришлось подождать с полчаса, к Саушкину привезли утреннюю партию задержанных на регистрацию и опознание. Наконец, конвой вывел последнего преступника, и Панов смог добраться до старого неприятеля.

— Не ожидал вас тут увидеть, Наум Миронович, — Саушкин небрежно махнул рукой, приглашая гостя сесть, — говорят, из уголовного розыска вас выгнали взашей.

— Вашими молитвами, — Панов сел, опираясь руками на трость, вытащил носовой платок и шумно высморкался. — Теперь вот защищаю всякое отребье.

— Достойная карьера, — начальник бюро повертел в руках карандаш, — так чем обязан?

Адвокат и сам сомневался, что обратился по адресу, но этот путь казался наиболее коротким.

— Буду краток, — сказал он, — позавчера в цирке Саламонского убили старика. Так я думаю, покойник этот личность непростая, и вам наверняка известная.

Саушкин пожал плечами, сделав невозмутимое лицо, но потом не выдержал, хлопнул ладонью по столу.

— Чёрт с вами. Уж не знаю, откуда прознали, но этот покойник действительно был при жизни неординарной персоной. Загоруйко, помните такого?

Память у Панова была похуже, чем у Саушкина, но фамилию эту он знал. Загоруйко служил в московской полиции почти сорок лет, начав с городового, и поднявшись до участкового пристава. Покойный прославился поборами с торговцев, на него жаловались, но какой-то высокопоставленный знакомый в полицейском управлении каждый раз Загоруйко выгораживал. Пристав так обнаглел, что в шестнадцатом году запер коммерсанта Нахима Рубинштейна у себя в подвале, два дня не кормил и не поил, пока тот не заплатил ему триста рублей. После этого из полиции Загоруйко выперли.

— Постарел, чертяка, но я его сразу узнал, — не удержавшись, похвастался Саушкин, — в цирке конторщиком служил, да ещё как жертва царского режима проходил по документам. Вам-то он зачем?

— Наняли меня защищать мальчишку, которого при нём поймали, да он сбежал, — Панов, нарочито кряхтя, поднялся, — так выясняю, кого же он умудрился порезать. Благодарствую, Владимир Матвеевич, не буду задерживать.