Страница 28 из 50
— Кейн… это же корица?
— Да. Тебе нравится?
— Очень.
Он довольно улыбается.
— Тогда тебе повезло. Это растение здесь ценится особенно высоко. Один из наших предков получил медаль именно за то, что сумел контрабандой доставить корицу на Сонтафрул-6.
— Вы серьёзно воевали из-за специй?
— Не воевали. Но умирали за неё. А когда попытались синтезировать… получилось не то.
Я беру ложку — маленькую, почти игрушечную в моей руке — и пробую. Вкус мягкий, сладковатый. Консистенция странная, но корица всё исправляет. Есть гораздо приятнее, чем сухой батончик.
— Спасибо, — говорю я, когда доедаю. — Может, когда всё уляжется, ты позволишь мне немного поэкспериментировать на кухне?
Кейн прислоняется к косяку и смотрит на меня так, что под ложечкой становится тепло.
— Я готов есть землю, если это сделает тебя счастливой, маленькая человечка.
— Лучше съешь меня, здоровяк, — отвечаю я с невинным видом.
Он не ловит шутку. Ухмыляется, одним движением перекидывает меня через плечо и шлёпает по ягодицам. Миска с грохотом падает на пол.
— Ты отказываешь мне после того, как я только что достал для тебя самую дорогую специю в галактике? — смеётся он.
— С каких это пор корица считается богатством?
— Эта бутылочка стоила больше, чем годовая зарплата половины экипажа корабля.
Он несёт меня по коридору, не обращая внимания на косые взгляды. Дверь в покои Рефере распахивается с шипением. Кейн швыряет меня на кровать, нависает сверху и проводит ладонью по шву комбинезона между моих ног.
— Я бы отдал тебе всю корицу на этой планете, — говорит он низким голосом, — если бы это сделало тебя счастливой.
— Даже если бы ты заставил меня есть тех жутких скворцов, я всё равно была бы счастлива. Пока ты рядом.
Кейн прижимается губами к моим. Поцелуй получается жадным, почти отчаянным. Я обхватываю его бёдра ногами, когда он прижимает мою руку к подушке над головой.
Из динамика раздаётся раздражённый голос Рефере:
— Офицер Хай’рул, срочно на мостик.
Мы замираем.
Я внезапно осознаю, как сильно пахну потом.
— О боже, Кейн, почему ты не сказал, что от меня воняет?
Он наклоняется и глубоко вдыхает воздух у меня под мышкой.
— Мне нравится.
— Кейн, нет. Просто нет.
— За той дверью есть душ, — говорит он, не убирая руку с моего бедра. — Хочешь, помогу помыться?
— Я справлюсь.
Он лежит на спине, заложив руки за голову, и смотрит на меня. Я чувствую его взгляд на себе, пока иду в ванную. И, если честно, мне это нравится.
Душевая представляет собой металлическую кабину с лейками, расположенными на всех стенах. Я долго разбираюсь с панелью, пару раз обдаю себя холодным воздухом и, наконец, добираюсь до горячей воды.
Комбинезон расстёгивается сам, стоит мне потянуть за молнию. Он тяжело падает на пол.
Горячая вода обрушивается на кожу, и я невольно стону. На Земле я обожала долгие горячие души. Сейчас мне не хватает привычных гелей и скрабов, но даже это больничное, антибактериальное мыло кажется роскошью.
Я прислоняюсь спиной к стене и позволяю струям бить в напряжённые мышцы бёдер. Закрываю глаза.
Где-то в глубине сознания всплывает мысль: интересно, как бы отреагировал Кейн, попробуй он ананас?
Наверное, его инопланетный мозг просто взорвался бы.
КЕЙН✰
Опал напевает в душевой. Её мелодичный голосок пробивается сквозь щель в двери. Струи тёплой воды запотевают стекло душевой кабины. Мой кузен по протоколу уступил нам свои покои на время перелёта. Комната до тошноты роскошная, позолоченная и вычурная. Типичный вкус Рефери. Не понимаю, почему я до сих пор его терпеть не могу — сегодня он реально нам помог. Пришёл на выручку и теперь везёт нас обратно в столицу, на мою коронацию.
Я поднимаю взгляд на огромный шестифутовый портрет Рефери в королевском облачении. Нет, всё равно ненавижу. Это ж надо — заказать себе масляный портрет в собственную спальню. На картине плечи шире, лицо красивее, шрамы на челюсти аккуратно сглажены.
Мне следовало бы быть добрее, дипломатичнее, сдержаннее в своей неприязни. Особенно сейчас, когда моя семья резко уменьшилась. Родителей больше нет.
Интересно, когда меня наконец настигнет настоящее горе… если настигнет вообще. Мне грустно, но это не сокрушает. Часть сердца, в основном из-за матери, разбита. Хотя её лицо почти всегда было суровым, иногда я видел проблески настоящей матери. Например, как она знала, что я ненавижу еду с государственных банкетов, и тайком совала мне скворцов под столом. Она никогда по-настоящему не была мне матерью. Эту роль выполняла моя кормилица Трокип — и она умерла много лет назад. Я оплакивал её так, будто она меня родила. Думаю, мать злилась на меня за это.
В отца я разочаровался давно. Никакой тайной доброты между нами не было. Моя задача заключалась в том, чтобы удачно жениться и принести большое приданое. На этом его отцовство заканчивалось.
Альфринд всегда был рядом. За одну ночь он дал мне больше отцовских советов, чем мой настоящий отец за всю жизнь. Не буду притворяться, что их смерть не причиняет боли. Это как укол щупальца поке’ена — сначала резкая боль, потом ноющая. Я не могу избавиться от ощущения, что должен быть гораздо печальнее. Неужели меня заставят изображать глубокий траур ради монархии?
Вопль из туалета вырывает меня из меланхолии. Слегка фальшивое, но восторженное пение Опал заполняет комнату.
Интересно, это какая-то земная народная песня? Я встаю с кровати и подхожу к слегка приоткрытой двери. Толкаю её одним пальцем — меня обдаёт горячим паром.
Опал стоит ко мне спиной. Струи воды стекают по прекрасным изгибам её спины и попы. Она поворачивает голову, имитирует пение в воображаемый микрофон, лицо искажено страстью — она выступает, сама того не осознавая, перед единственным зрителем. Ряды водяных струй бьют по ней слева, форсунки идут вертикально вдоль всей стены из нержавеющей стали.
Она запрокидывает голову, мокрые волосы разлетаются. «Да-да-до-да-до-да!» Её розовая кожа раскраснелась от горячей воды. Я не выдерживаю и начинаю медленно хлопать в ладоши.
Опал приоткрывает один глаз через плечо, замечает меня — и её торжествующая поза мгновенно становится смущённой.