Страница 76 из 164
Раздался топот, шуршание, скрип половиц: кто-то ходил вокруг. Запахло животным, шерстью и дегтем — вовсе не так, как пахло, когда приходил к Касе Богдан-мертвец. И мертвенного холода не было. Просто кто-то вдруг вошел в дом, а, может, был здесь все время и прятался. Поджидал.
Свой. Чужих кикимора обещала не пускать, значит этот, кем бы они ни был, для дома свой.
— Кто здесь? — спросила Кася.
Стук. Шелест. Скрип. Теплый животный запах. И дыхание — медленное, едва слышное.
Кто бы ни ходил здесь, Кася была уверена в одном: он живой, не мертвец и не дух. Живой так же, как амбарный сторожок или кикимора. И свой, свой, не чужак, но значит ли это, что он не опасен? Кася вытянула руку, пошла сквозь густую, новую, уже не мертвую тьму, чтобы найти огниво и зажечь лучину или свечку.
И ее рука вдруг оказалась в чужой руке — горячей, гладкой, с узловатыми крепкими пальцами и когтями.
— Здравствуй, Касенька, — сказал в темноте незнакомый голос.
Приятный голос, медовый голос, глубокий, воркующий, от которого у Каси вдруг вспыхнули щеки и сладко заныло в груди.
— Что, боишься меня? — спросил голос. — А ты не бойся. Я хороший. Я тебе помочь пришел, беду твою поправить.
Вспыхнули огоньки на светце, заворчало пламя за печной заслонкой, заплясали по стенам и потолку алые отблески.
Кася посмотрела на того, кто ее держал, и охнула.
Был он черен, вроде человек — а вроде как нет, и расплывается весь, как знойное марево, не ухватить черты, не понять, кто перед тобой, есть ли у него лицо, не хвост ли мелькает за спиной. Только рука с когтями была четкой.
Кася моргнула, и вот перед ней стоит не этот черный, страшный кто-то, а мальчишка возраста Сенечки, вихрастый и темненький, в простой рубахе и безрукавочке из овчины. Стоит и лыбится, улыбка у него острая, недобрая такая, а ручка, маленькая и уже без когтей, держит Касю крепко.
— Так-то лучше, госпожа Катаржина? — спросил мальчишка звонким голоском. — Не боишься больше?
Медовое, глубокое, жаркое исчезло вдруг, но остались другие отзвуки: холодный звон, стальной скрежет, хруст костяной.
И глаза у него были не детские, страшные такие глаза, все на свете видевшие, все знающие и колючие.
— Кто ты? — выдохнула Кася.
— Я-то? — мальчишка отпустил ее руку и выгнул белую, как пушинки на одуванчике, бровь. — Хочешь — Демьянкой зови. Богуслава Кирилловна так звала, ты тоже можешь.
Он наклонился и поднял с пола зеркало, печально покачал головой — стекло рассекала трещина.
— Незадача-то, правда, госпожа Катаржина? — спросил мальчишка. — Ничего, это мы мигом исправим!
Он наклонился к зеркалу, дыхнул на него, блеснули в темных глазах огоньки-искорки, подернулось зеркало туманной пленкой. Тот, кто назвал себя Демьяном, протер его рукавом и протянул Касе.
Трещина исчезла, как не было.
— Вот твое сокровище, — сказал Демьян. — Спрячь, чтобы не разбить, во второй раз чинить просто так не буду.
Кася замерла с зеркальцем в руках, а Демьян сел на стол у мертвой Богуславы в ногах и покосился на псалтырь.
— И это тоже убери. Поговорить надо.
— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать?! — воскликнула Кася.
— Я черт, Кася, — усмехнулся Демьян. Зубки у него были остренькие, маленькие. — Бабке твоей служил — тебе служить пришел.
Кася охнула и крепче прижала зеркало к груди.
— Знаю, знаю, не меня ты звала, — Демьян выставил руки перед грудью, будто боялся, что сейчас Кася его ударит. — Не смогла хозяйка прийти, меня к тебе послала на выручку. Я же почти свой, Кася, семья ее. Помнишь, кота пушистого? То я был. Вот такой детушкой тебя видел, — он вытянул руку, показывая маленький детский рост. — Под столом сидела и в носу ковыряла, меня за хвост тянуть пыталась. Смешная была, а сейчас вон, как вымахала! Краси-и-вая!
Дрожащими руками Кася завернула зеркало в платок и оставила на скамье. Она пыталась понять, придумать, что теперь делать. Развернулась к Демьяну. Скрестила на груди руки. Губы дрожали, в животе разливался холод, все вокруг казалось ненастоящим, сном плохим, сейчас ущипнет себя — и проснется рядом с Милой.
Как прогнать черта, Кася не знала. Об этом Казимир не говорил.
— Не думала я, что бабушка с чертями зналась, — сказала она спокойно.
— А мы с ней так, по-семейному, — Демьян мотал ногами, как обычный мальчишка, баловался. — Раз в годик-три, а то и в семь спросит меня о чем-нибудь — и все. Сыну помочь, чтобы дело бойко шло, или беду от дома отвадить. Хорошая хозяйка, добрая. Пирогами кормила, зря не гоняла.
— И чем же, — осторожно спросила Кася. — Чем же платила тебе бабушка? Неужто пирогами?
— Знамо чем, — улыбнулся Демьян. — Душой бессмертной.
Он облизнулся и Кася вздрогнула. Захотела перекреститься — так рука не послушалась, начала молитву читать — но рта не смогла открыть. Кася в ужасе посмотрела на Демьяна — тот сидел, наклонив голову, и улыбался тихо.
И смотрел так, словно говорил: “Что, Кася, хочешь меня, как кота от стола, шугануть? Не выйдет!”
“Спаси, Господи, сохрани!” — подумала Кася и повторила молитву в мыслях. Но мысли тоже спутались, слова, знакомые с детства, отскакивали друг от друга, рассыпались, были неправильными.
Всполохи пламени и алые его отблески стали ярче, будто поползла огненная змейка по полу вдоль стен. Под потолком сгустилась темнота, нависла облаком сажи. Запахло гарью, затхлым пожарищем, горелой гнилью.
Черт навис над Касей, сделался вдруг большим — или сама Кася вдруг стала маленькой, как мышка. Тень его на стене била хвостом, тянула когтистые руки.
Слепая Серафина-мученица смотрела на Касю из угла и в белых глазах ее тоже плясало пламя. Будто и она, святая, была с чертом заодно, а, может, отвернулась от Каси в тот миг, когда та приняла бабушкин дар и сказала нечисти: я ваша, а вы — мои.
— Ишь, что уду-умала? Так я и уйти могу! — прошипел черт, щуря свои страшные, колючие глаза. — Сама же потом звать будешь заново. Ой, помоги мне, спаси меня, чертушко, ведьму криворукую да неумелую! — он издевательски засмеялся и Касе показалось, что смех раздался откуда-то еще.
Демьян умолк, съежился, снова стал мальчишкой, бросил зло:
— Ну-ка, тихо!
И все правда стихло и успокоилось — и пламя, и тени, и чужой смех, и слова в Касиной голове. Наступила гулкая, ватная тишина, пустота, как в доме, где все разъехались. Кася тяжело дышала и смотрела на Демьяна, а тот встал у головы Богуславы и поправил на ней покойницкий венчик. Показалось на миг, будто грустит он, как человек мог бы грустить.