Страница 72 из 164
За спинами прохожих мелькнула красная двурогая кичка. Ждана стояла, кутаясь в нарядный цветастый платок, и высматривала кого-то.
Уж не Касю ли?
Касю, которая так и не явилась к ней и даже не думала являться. Касю, которая связана была с Жданой общей тайной. Касю, которая сегодня так удачно не стала надевать красный платочек, закуталась в то, что под руку попалось, стала скромной и неприметной, не потому что скромной быть хотела перед лицом новорожденного бога и отца Федора — а потому что сил не было наряжаться по-праздничному, да и какие праздники, раз все так обернулось?
Не будет теперь ни гуляний, ни ряжения, ни гаданий никаких. Не в эту зиму.
Ждана стояла и Касю будто не видела. Может, как улетела сорока — утратила Ждана соглядатая своего и жертву из виду потеряла. Кася осторожно сделала шажок в сторону, стараясь прижаться к заборчику — собака за ним затихла и уже не лаяла. Шаг, другой, третий — и бросилась Кася бегом вперед по улице, а потом нырнула в переулочек, выскочила на следующую и дальше побежала, вроде к дому, вроде правильно, но главное — подальше от Жданы.
Она не заблудилась, вылетела к отцовской лавке, закрытой, конечно, и только там, у знакомой двери, позволила себе отдышаться.
Здесь пахло дымом, лошадьми и дегтем, едой, которую готовили в корчме неподалеку, свежим хлебом. Сквозь это все проступал еле заметный нехороший душок, будто сдохла под крыльцом крыса и разлагалась теперь, несмотря на холод. Еще несло запахом немытого, больного человека, даже от нищих у церкви не так пахло. Кася подумала — почудилось ей, но запах стал сильнее, а потом кто-то цапнул ее за плечо, шепнул “Тихо!” и потянул в сторону, туда, где два забора жались друг ко другу и можно было спрятаться, забиться в эту щель, скрыться от чужих взглядов.
“Мертвец! Мертвец! Вон, как пахнет!”
— Тихо, тихо, госпожа Катаржина. Не кричите — не зовите сорок. Я с добром.
Голос показался знакомым, но что-то искажало его: будто у говорившего болело горло.
Кася, у которой ноги подкашивались от страха, посмотрела на того, кто утащил ее в этот простенок.
— Господин Казимир?! — охнула она.
Господин Казимир улыбнулся ей криво и поправил тряпицу, прикрывающую лицо. Кася увидела, что его половина была вся в темной ветоши, от которой пахло горькими, душными травами, болезнью и горелым. Очки он потерял. Один глаз подслеповато щурился, второй был спрятан под повязкой. Дышал странник хрипло и дыхание его пахло…
“Смертью! Смертью!”
Кислым и затхлым, болезненной горечью.
Тишеньки рядом с ним не было.
— Младенец в пожаре… — прошептала Кася и закрыла ладонью рот.
И четверо незнакомцев.
Тошнота снова подкатила.
Казимир издал странный звук — не то всхлип, не то рев, не то стон. От звука этого стало больно.
Касе хотелось обнять господина Казимира, утешить, но запах, этот странный запах, идущий от него, от тряпиц на лице, от одежды, забирался в ноздри и от него хотелось бежать прочь.
— Что, госпожа Катаржина? — усмехнулся господин Казимир. — Чуешь мою скорую смерть?
Кася помотала головой, закрылась руками, всхлипнула. Вспомнила Богдана-мертвеца и умирающую бабушку.
— Страшно, Кася?
— Страшно, очень!
Казимир держал ее за рукав, не пускал.
— Так прогони ее, смертушку мою. Прошу тебя, сними чужое проклятье! — взмолился он, на колени перед ней упал. — Госпожа Катаржина! Не к кому мне больше пойти!
Кася застыла, привалившись спиной к стене. Тени сгустились вокруг, стало вдруг темно, как в грозу. Глаза слезились от холода и страха, но сквозь тенистый сумрак, сквозь пелену слез Кася увидела, что тянется от Казимира куда-то черная нить.
— Видишь? Ви-и-идишь? — спросил Казимир.
Кася смотрела на него сверху вниз и странник-ученый казался ей большим филином, припавшим к земле. Испуганным, раненым — распушился весь, раскинул крылья, бьет ими по снегу, хочет казаться больше, страшнее, сильнее, чем есть.
А ниточка тянется, уходит куда-то во мрак, и кажется Касе, что утекает по этой ниточке из Казимира что-то важное, нужное, теплое. Не жизнь, нет, другое что-то, но с жизнью сплетенное так, что вытащи из человека это вот — и он иссохнет весь, загнется, сгниет.
Кася схватилась за эту нить — крепкая, не поддалась, только натянулась и зазвенела.
Где-то там, значит, куда конец нити уходил, ее перехватили покрепче, потянули сильнее. Казимир захрипел, вытянул шею, глаз его, единственный, стал круглым — и правда, филин.
— Кровь… — прохрипел он. — Горячей кровью…
И замолк, закатив глаз.
Кася сняла рукавицу и коснулась нити проклятия голыми пальцами. Ледяная, ух, кости ломит! И острая — только дотронулась, а на коже кровь выступила, впиталась в ледяную черноту.
И тогда Кася поняла, что делать.
— Истлей! — приказала она и провела пальцем вдоль нити. Так, чтобы кровушкой мазнуть, чтобы та проникла в плетение проклятия, разъела изнутри.
Нить начала рваться, как гнилая веревка, которую слишком сильно натянули: распалась на волокна, растрепалась вся, расползлась, дрогнула в последний раз, зазвенела дальним отголоском — и исчезла во тьме со свистом.
Кто-то охнул там, с другой стороны, и Кася охнула тоже, вытерла кровь с подбородка — ах, как закапало из носу, ужас! — и сползла на снег, тяжело дыша.
Казимир лежал рядом, тихий, но живой.
***
У Каси был ключ от черного хода отцовской лавки. Они прошмыгнули туда с Казимиром, спрятались в амбарчике, среди мешков и коробов. Кася нашла подсохший хлеб, оставшийся еще с допраздничных дней, солонину и бутыль кваса. Еда была полежалая, но Казимир накинулся на нее так, будто перед ним поставили угощение с княжеского стола. Жевал он, правда, медленно, болезненно морщился, виновато улыбался.
Гость сидел на плотно сбитом ящике, что там в ящике было — Кася не знала, Сама она опустилась на тюки с тканями, сжалась вся, ногу к ноге приставила и потирала колени ладонями. Вслушивалась в сумрачную тишину амбарчика: не зашелестит ли опять крыса-не крыса, большая такая, не высунется ли, вдруг, в этот раз Кася разглядит, кто это был?
За стенами изредка проходил кто-то — было слышно из-за ставень.
— Благодарю, хозяюшка, — сказал Казимир и отставил квас в сторону. — За милосердие и угощение. И за помощь, — многозначительно добавил он.
Кася неловко пожала плечами и отвела взгляд. Она все еще не понимала, что и как она сделала, почему это случилось. Но смертью от Казимира перестало тянуть.