Страница 71 из 164
Говорила она ласково, с улыбкой — не белозубой, а другой, обычной. Но Касе все равно страшно было, сердце сжималось от холодной и злой тоски, мысли путались. Пахло от Жданы теплом и домом, но будто проступало сквозь это тепло еще что-то, ядовитое такое, недоброе.
За Касей пришла матушка вместе с Ясной, увели домой, причитая и плача. Ждана перед ними раскланялась, растеклась в сожалениях, полуправду сказала: что и как было. Говорит — а сама на Касю глазом косит, подмигивает. Про пса сказала, что убежал в суматохе, но Кася знала, где он: по Жданкиному научению сама же нечисти домашней велела его у будки прикопать и снегом присыпать. Жалко, конечно, и чувствовала Кася себя предальницей, но что было делать? Ничего.
Дома, после всех объятий и слез, Кася вычесывала из волос копоть и дым, сидя у теплой печи. Отмыться хотелось целиком, смыть с себя эту страшную ночь, пропариться в баньке как следует, а не просто протереться теплой тряпицей. Все расползлись спать, Ясна посапывала у себя на полатях, тихонько, по-женски тонко всхлипывала во сне оставшаяся у них Желна. Тихо было в доме, но Касе знала, что она не одна не спит.
Кася видела искрящиеся глаза под лавкой, слышала, как в женском углу за печью кто-то хихикает, суетится, как шмыгают в углах маленькие тени. Домашняя нечисть, та, в которую Томаш не верил, жила своей ночной жизнью, спрятанной от людей. Знали ли они, что Кася видит их?
Кася не хотела об этом думать.
И сейчас, в украшенной к празднику столовой Кася тоже их видела — краем глаза, как бы в сторонке, отражением в медном боку чайника, тенью у занавеси, не больше.
Может, и не крысы у отца в лавке были. Может, и правда она слышала кого тогда в бане у Агнеши. Как же страшно, страшно знать эту правду! Как же сама эта правда страшна!
Кася вспомнила Ждану в доме Богуславы, вспомнила жадные когти и сорочий злой взгляд. В груди похолодело, дыхание сбилось: пусть и помогла Ждана, пусть отвадила Богдана-мертвеца, но не хотела Кася ей верить и помощи просить.
За иную помощь так заплатить можно, что в долгу останешься!
А вот возьмет Ждана — и в праздник придет, улыбнется, как ни в чем ни бывало, сверкнет зубами-жемчужинами, поохает печально, слезу лживую прольет. И будет на Касю посматривать, подмигивать ей, мол, жду тебя, девонька, что же ты не заходишь? А вот и не захожу — не до тебя, тетка Ждана, не до колдовства: отец сегодня в бабушкин дом пойдет, читать над ней первую ночь, и так отпускать его не хочется туда, так за него боязно! Вдруг опять Богдан? Вдруг это Богдан и бабушку… и храм тоже он…
Кася шмыгнула носом.
— Касенька… — потянулась к ней Мила, обняла, думая, наверное, что Кася грустит о том же, о чем все.
И Кася спрятала лицо у нее на плече, сжала зубы и решила, что не даст ни мертвецам, ни ведьмам свою семью обижать, даже если для этого придется…
О том, что придется сделать, Кася подумает потом. Вот был бы отец Павел… Но отца Павла нет, он сгорел там, в церкви, и похоронят их с Богуславой в один день. И других похоронят, пришлых, неузнанных никем и потому безымянных: четырех взрослых и ребеночка, погибших в страшном огне.
***
Новый день рождался — такой ясный, такой ласковый, весь в золотых и румяных облачках, в искрящемся снежном серебре. Поднималась над рекой легкая дымка, иней лег на деревья, распушился. Было безветренно и тихо, почти тепло — или Касе так показалось после тесного, маленького, душного храма. Другого храма, не родного.
Долговязый отец Федор, тот, которого летом купали толпой, отвел службу, как мог. Ему тоже не по себе было и от того, что людей пришло куда больше, чем он привык, и от того, почему так случилось. Голос его, хороший, сильный, где-то срывался, дважды отец Федор зашелся кашлем, и жена его, закутанная в черное, как монахиня, подала ему воды.
Санна подошла к Софье перед службой, расплылась в улыбке — одновременно сочувственно-грустной и льстиво-любезной. Глаза у нее были холодные, злые, завидущие такие глаза, особенно, когда на Касю смотрела.
Касе почудилось, что видит она — плещется в Санне что-то темное, проступает сквозь ее черты. Но, может, то от свечей тени плясали, от чужих движений. Касе дурно было, и виски ломило, и тошнило от запахов, и голова кружилась, и мерещилось: то взгляд чужой колол спину, то тени меж людей шмыгали, то кто-то стоял у свечей, старушка горбатая, выгнутая так, будто пополам сложилась от ветхости своей, и шептала что-то, а как заметила, что Кася ее видит, так исчезла, стоило только моргнуть. Еле достояла службу, хваталась за Милин рукав, облизывала губы то и дело. Как вышли — отпустило, а как с церковного двора ушла — так совсем легко стало, только грустно и спать хотелось.
Она отстала от своих: то останавливалась, потому что одолевала ее тяжесть, то пугалась сороки, сидевшей на ограде чьего-то дома, то вот загляделась на золотистую дымку и иней на березовых ветвях, на то, как вылетает изо рта пар, заслушалась тишиной, увязла в зимнем воздухе и мир будто замерцал вокруг, закружился. Кася охнула, привалилась к заборчику, услышала как сквозь одеяло, что залаяла за ним сторожевая псина.
Потом мир встал на место, звуки вернулись и Кася увидела сороку — совсем рядом, на низкой березовой ветке через улицу. Сорока смотрела на Касю, вертела головой, топорщила блестящий хвост, а потом громко застрекотала, будто ругалась или кого-то звала. Клюв ее, блестящий и острый, был направлен на Касю, глазки блестели, крылья бились о воздух, взметая искрящиеся снежинки во все стороны.
Кася испуганно вжала голову в плечи. Сорочий стрекот звучал обвиняюще, как крик “Вот она, держи воровку!” посреди торжища, и воровкой той была она Кася.
Кто-то обернулся, кто-то охнул, прошептал что-то про дурное предзнаменование. Мужик в потрепанном кожухе, от которого пахло брусничной настойкой и чесноком, снял с головы шапку, запахнулся:
— А ну кыш отседова, ведьмина сука! — крикнул он.
Сорока замолчала, сложила крылья, присела, будто и правда испугалась, а потом кинулась на мужика так яростно, будто гнездо охраняла. Цапнула когтями за волосы, оставила на плече белесое пятно и улетела прочь. Стрекот ее звучал как хохот.
Мужик с руганью начал стряхивать с кожуха птичий подарочек, а Кася глотала холодный воздух и озиралась. Мила с Ясной успели исчезнуть из вида. Ничего, искать не будут, знают, что Кася не потеряется, ничего с ней этим утром, не праздничным совсем, но тихим и светлым, не случится. Сейчас она пойдет к дому одна и…