Страница 38 из 164
День был теплым и солнечным. Гомон людских голосов поднимался над улицами, скрипели и хлопали двери, стучали о деревянные ступени каблуки, звенели монеты, кто-то пел, кто-то смеялся. Люди шли мимо — что река текла, пестрая, громкая, быстрая.
На миг Касе показалось, что в толпе среди прочих парней мелькал Богдан. Сердце рухнуло вниз, ноги чуть не подогнулись, в висках забилась горячая кровь — но это был не он. Кто-то чужой, незнакомый, пусть и похожий статью и рыжиной в волосах, прошел мимо.
Кася стояла в тени крыльца, у резного поручня, прислонившись спиной к шершавой стене, и сердце билось, как сумасшедшее. Когда Агнеша, румяная от веселья, подошла к ней, Кася рассмеялась, не в силах связать двух слов.
— Ты чего? — спросила Агнеша, хитро щурясь.
Словно чуяла, что от нее скрывают что-то такое, важное.
— Пить хочу страшно, от жары язык к небу присох, — соврала Кася. — Я Маржану жду.
Агнеша бросила короткий взгляд на приоткрытую дверь лавки:
— Что, у батюшки твоего ленты кончились? Раз вы к Стефану-купцу пошли.
Хитринка с ее лица не сходила.
Кася не стала ничего объяснять, только махнула рукой, и Агнеша рассмеялась.
— Пойдем, — сказала она. — Водички попьем.
И потащила Касю за собой, а Кася и не противилась особо.
Отошли они недалеко, ко входу в корчму чуть дальше по улице. Корчма была богатая, с вычищенным подходом и свежими мостками, крашеными столбцами на крыльце, живой маленькой елью, посаженной под окнами. Ставни были раскрыты. Отодвинув занавески, из окон высунулись постояльцы, а вокруг уже собралась маленькая толпа. Все встали полукругом.
— Зачем мы здесь? — спросила Кася.
— Увидишь, — сощурилась Агнеша и протянула ей черпачок с водой. — Весело будет!
Рядом с забором стояла бочка, к которой цепями крепились такие вот деревянные черпаки-гуси. Для людей сделали, чтобы в жару напились и хозяев благодарили.
Кася не стала брезговать. Вода оказалась свежей, чуть тепловатой, отдающей железом.
Кася огляделась и увидела Василинку — та стояла, приоткрыв рот, смотрела вперед жадно. В кулаке у нее были то ли орехи, то ли чищенные семечки, которые она потихоньку ела, не отрывая взгляда от того, кто стоял у крыльца.
На него-то все и смотрели. И Кася тоже посмотрела.
У чужака, молодого, безбородого, были золотые кудри, легкие такие: он качал головой — и волосы рассыпались, сияли на солнце. Кася залюбовалась, а потом охнула, прикрыв рот ладонью: парень повернулся и стало видно, что лицо его наполовину было покрыто страшными, глубокими рубцами, стянуто ими так, что уголок рта навсегда застыл в глумливой гримасе.
— Давай, красавица! — крикнули из окна корчмы.
Толпа подхватила, стала подначивать, смеяться. Кася вцепилась в руку Агнеши, Агнеша цыкнула, мол, отстань. Она вытянулась, чуть ли не на носочки встала, губу закусила. Ждала чего-то. И Василинка ждала, стояла, рот приоткрыв, глазела.
Парень улыбнулся широко. Он был высок и строен, в красной рубахе на широких плечах, с кожаной перевязью, на которой висели ножны.
Из корчмы выбежал мальчишка-слуга, юркий, как мышь, протянул что-то, завернутое в пеструю тряпку. В платок, разглядела Кася, в потрепанный, дырявый, выцветший платок вроде тех, которые отец подарил ей с сестрами. Платок сдернули, вытащили арбалет, маленький, чтобы с одной руки стрелять.
— Лиса! — крикнул золотоволосый чужак.
Голос его был хриплым, как у тех, кто слишком долго горланил песни или простыл. Крик прозвучал глухо.
— Идет он, идет! — раздалось из окон.
— Потерпи, красавица!
Кася поняла, что Красавицей зовут этого парня, со шрамами.
И раз он не огрызается в ответ, значит, не глумятся над ним, а прозвище это, привычное уже.
На крыльцо выбежал еще один чужак. Ростом с Касю, тонкий, как девица, в круглой меховой шапке — на плечо свисал пушистый лисий хвост с белым концом. Он сам был похож не на лису, скорее — на вертлявую чернявую собаку Муху. На локте у него колчан, а в полах широкой, будто чужой и от того слишком большой для него рубашки Лиса нес крупные красные яблоки, придерживал их слегка, чтобы не упали и не укатились.
— Вот, разорался! — бросил он беззлобно. — Нет в тебе терпения и смирения, друг мой.
Красавица улыбнулся и прохрипел, сказал медленно:
— Зато меткость есть.
Лиса снял шапку, бросил ее слуге, отдал колчан Красавице и подошел к глухой стене соседнего дома. Вдоль оградки пошел, раздавая яблоки девицам, которых заметил в толпе. Волосы у него были темные, заплетенные в множество тонких кос. Без шапки они рассыпались, разбежались, как маленькие змейки.
Кася прежде таких людей не видела: невысоких, с косами, с золотистой будто бы кожей, с темными раскосыми глазами. Лиса тоже был безбород, казался юным, почти мальчишкой, у которого усы над губой едва пробились.
Он встал лицом к стене, достал яблоко и надкусил. А потом поставил это яблоко себе на голову, выпрямился весь, раскинул руки в стороны — остальные яблоки, что в подоле остались, просыпались на землю — и через несколько долгих, душных от ожидания мгновений, тихих, потому что все вокруг застыло, звонко щелкнула тетива.
Короткая арбалетная стрела просвистела, сбила яблоко и ушла в стену.
Кто-то охнул, Василинка завизжала, Агнеша теперь уже сама вцепилась в Касино плечо, так сильно, что Кася поморщилась.
Лиса, как ни в чем не бывало, нагнулся, поднял с земли другое яблоко — и снова встал, но в этот раз лицом к Красавице и к толпе. Он улыбался, беспечно, как дитя, хитро щурился, ни капли, казалось, не боялся ни арбалета, ни стрел, ни смерти.
— Кто это? — спросила Кася Агнешу, привстав на цыпочки, чтобы на ухо.
— Чужаки, — ответила та.
Кто-то рассмеялся рядом, из окна донеслось глумливое, пьяное “Не промажь!”, снова щелкнуло, зазвенело, засвистело коротко — и еще одно яблоко, сбитое, покалеченное, покатилось по земле.
Толпа заволновалась, но в этом волнении звучала уже не тревога, а тот восторг, с которым встречают лихую доблесть, ярое безрассудство. Так толпа волновалась, когда на Масленице парни лазили по обледенелому столбу за мешком с монетами. Так подбадривали тех, кто сходился в дружеской перепалке, до первых ссадин, свороченных носов, синяков на скулах. Толпе нравилась опасность, нравилось смотреть, как играет с этой опасностью кто-то другой. Как поджигают рясу священника, а потом с криками “Хвост поповский подожгли!” и веселым гиканьем тащат его в воду, тушить и топить.
— А если подстрелишь его, шапку мне отдай! — крикнули из толпы.