Страница 37 из 164
Кася замерла и почувствовала, как лицо горит и как стали вдруг ноги слабыми, а голова закружилась, мысли в ней перепутались.
— Что…
— Думаешь, новый кафтан ему отец пожаловал? А Оксане платья? А сапоги новые? Нет, Кася, отец ему хорошо платит, но не так, чтобы и на платья, и на вино хватало. Он за тем, видать, и пришел, чтобы скрыть от матери, где деньги берет. Если бы не Якуб, наверное, и не узнали бы так скоро… — Маржана помрачнела. — И неизвестно, какая беда случилась бы.
— Да разве же…
Касе хотелось спросить: да разве же может так быть? Вдруг они напутали что? Не так поняли, не за то приняли. Ну, сунулся один раз парень в карты, а потом понял, что не его это, и… Да что бы она понимала!
— Кася, если бы один раз то было, мы бы поняли, хотя отец строг, конечно, — Маржана отстранилась, но руки сестрицы не отпустила. — Сделал бы выговор, пожурил бы, ты знаешь. Так нет, все идет к тому, что он Богдана прогонит…
И она рассказала, пока тянула Касю к дому, как Якуб подослал к Богдану своего человека, и когда Богдан проиграл ему новый кафтан, тот дал ему в долг, чтобы отыгрался. И чем дальше она говорила, тем больше казалось Касе, что сердце ее покрылось льдом — и треснуло, разбилось в осколки, и не было у нее больше сердца.
II
С той поры Кася Богдана не видела и с ним не говорила. Не до того было, чтобы его искать, а он не спешил на глаза попадаться. Не караулил ее у дома Агнеши. Не встречался ей на улицах. Не попадался на рынке. Кася разок видела Оксану с двумя дочерьми, поздоровалась с ней и получила неловкий ответ. Оксана виновато потупилась, будто сжалась вся, схватила дочерей и сбежала, сославшись на то, что младшенькая болеет и работы по осени много, пора бы уже домой. Некогда ей с Касей разговаривать.
И Касе некогда. Кася все с Маржанкой ходит по делам невестиным, а если не с Маржанкой — то при матушке, занята, ни минуты свободной нет.
Ночи стали холоднее и в глубине их пряталась настоящая, густая темнота.
Урожай собрали, и поля вокруг Старореченска опустели. Деревья начали желтеть. После дождливого лета было много грибов. Старики говорили, что грибной год — к большой беде, молодые смеялись и вспоминали былое, когда грибы были — а беды не случилось, а дети несли и несли из леса тяжелые корзины. В городе пахло сушеными грибами даже сильнее, чем хлебом по утрам.
Небо тоже стало другим, опустилось ниже как будто бы, и по небу пролетали клином птицы. Иногда ночью, засыпая рядом с Милой, Кася слышала сквозь сон этих птиц, их крики, гомон, и, казалось ей, шелест крыльев, свист ветра там, в вышине. Касе снилось порой, что она сама превратилась в птицу, что ее крылья, пестрые, как бы совиные, упруго сминают воздух. Сердце уходило вниз. В груди становилось щекотно, будто бы поднимаясь все выше и выше, над городом, над рекой, над полями, охватывая их взглядом своих новых, птичьих, всевидящих глаз, Кася вбирала в себя весь мир, и грудь распирало от чувства, которому не было имени, но которое было прекраснее всего на свете.
По небу летели птицы, а по земле шли люди. Одни — с заработков, другие — на заработки. Торговые обозы, богатые и не слишком, останавливались на постоялых дворах, переезжали семьи со всем скарбом, тащили за собой скот, птиц в наскоро сколоченных клетках и домашнюю утварь. Иногда на день-другой появлялся в городе знатный молодец с провожатыми и сворой собак — и тут же исчезал, не задерживаясь, только топот копыт висел в воздухе да собачий лай: то старореченские дворовые псы прогоняли тонконогих пегих чужаков.
Вниз по реке спускались плоты, проплывали рыбачьи лодки. Появлялись в городе люди — и уходили, чтобы никогда не вернуться. Все двигалось, текло, как вода, менялось, как небо.
Близилась свадьба Маржаны, Кася льнула к сестре, предчувствуя разлуку, ходила за ней хвостиком. Потому и не узнала сразу, что вместе с птицами, с тонконогими охотничьими псами, с рыбаками и переселенцами занесло в Старореченск охочих до драк и золота людей.
Важные, как гуси, высокие, широкоплечие как на подбор остановились они в корчме у берега и заняли ее всю. Были они ленивы и веселы, одеты пестро, щегольски, так, как никто в Старореченске и окрест не одевался, вели себя по-хозяйски. Пили много, смеялись громко, пели бахвальные песни, подначивали и друг друга, и городских парней, волочились за девками, за теми, которые сговорчивые. Шума было много, но крови пока не случалось — главный над ними, Щука, своих парней держал хорошо.
Были у них и кони, и оружие, и серебро, и шли они куда-то к западу, а что там, на западе, никто не знал. Только слухи ходили разные.
Нехорошие такие слухи, похожие на страшную сказку.
***
Зачем они тогда пошли на рыночную площадь, Кася не помнила. Таких походов было много, Маржанке то не хватало жемчуга, то бусин, то нитки правильные, нужные заканчивались, то ломалась любимая игла, то хотелось вдруг маковых лепешек или пирога с грибами свежего, или крендель сахарный. Поэтому они ходили, когда втроем, когда — только Маржана и Кася, потому что Мила гуляла с Агнешей или помогала матери.
Может, дело было не в иглах и не в лепешках, и не в жемчуге, который Маржана выбирала долго, внимательно, придирчиво даже. Да что жемчуг — она все выбирала так долго, что Касе в конце концов надоело ждать в лавках. Стала она выходить на крыльцо и, пока сестра решала, какую ленту лучше пустить на украшение платья, смотреть на город и на людей.
На торговцев снедью и попрошаек, клянчащих горбушку, старый пирожок или кусок лепешки. На собак, лениво гавкающих на обозы. На мужика, который показывал ученых петухов, умеющих считать до трех и играть в наперстки. Он врал, конечно, то ли из склонности к шутливому вранью, то ли из собственной глупости, и Кася не удивилась, когда один из игроков с мужиком подрался. Она слушала веселых и грубых уличных певцов, слушала нищих с голосами ангелов, поющих грустные песни о своей горькой доле, слушала, как ругаются извозчики, слушала разговоры прохожих: о том, что год неурожайный, если грибов не считать, и зима будет лютая, о том, что много идет через город чужаков, больше, чем обычно по осени, и чудно это, непривычно. Так ждать сестру было не скучно, и Кася поняла: потому и выходила Маржана из дома — тоже послушать, о чем говорят, посмотреть вокруг, а не только на стены и рукоделие, отдохнуть от свадебных хлопот. Чтобы не казалось, что жизнь мимо проходит, пока ты взаперти сидишь и дело делаешь.