Страница 31 из 164
Глава пятая: Жатва
Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто все — простор везде, —
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде…
Федор Тютчев
I
У одной женщины, Аксиньей ее звали, сгинул на чужой стороне молодой муж и так она тосковала, так горько плакала, что пить и есть забывала. Вот и повадился к ней летать змей огненный. В трубу печную нырял, об пол в избе ударялся и становился один в один муж пропавший, не отличить.
Перестала она плакать, начала спать и есть, зарумянилась, а змей стал у нее задерживаться едва ли не до самого обеда. Соседи его видели, удивлялись: что за мужик ходит, на Степана вроде похож, а вроде и не он, и стоит всегда спиной — ни разочка не повернулся!
Крикнешь ему:
— Степан!
Он в ответ пробурчит что-то и скроется в избе.
Змей все летал, раз, а то и два в седмицу зажигалось небо над Аксиньиной избой — и падал в трубу огненный шар, а потом в окнах искры вспыхивали и с утра у крыльца мужик стоял спиной к прохожим.
Спрашивали Аксинью:
— Кто там у тебя с утра ходит?
А она:
— Так то работники, землю вскопать надо.
Или еще отвечала:
— Дрова привезли и нарубили, вон, поленница свежая!
Или вообще смеялась и говорила:
— Никого там не стояло, это я половики повесила сушить!
Так время шло, соседи головами качали, перешептывались. Каждый знает: если огненный змей к бабе летать начал — то все, не отвяжется, пока всю не иссушит, пока не выпьет ее горе, а с горем — и жизнь. И надо бы помочь по-человечески, и боязно, чай — не родные, а родные будто и не замечают змея, живет себе спокойно на той же улице.
Сама же Аксинья и не думала чахнуть и сохнуть, только хорошела, веселела, будто и правда муж родной вернулся. Справила у дома крыльцо, заплатила работником хорошо, козу купила, кур. Ходила вся радостная, и приветливая, и веселая — вот как назло умирать не собиралась.
А сама про себя думала, как бы ей от змея избавиться. Аксинья была не дурой, быстро поняла, кто к ней по ночам наведывается, скинула морок, угощения змеева не пробовала, подарки старалась поскорее с рук сбыть, пока серебро не превратилось в засохшие листья и козьи шарики. Но не скажешь же нечистому, что ты его распознала, поняла, кто он: тут же примет свой облик, крикнет страшно:
— Ага, догада-алась!
И убьет Аксинью на месте или с собой утащит.
Потому решила она хитростью брать и завела корову неправильной масти, пеструю, а не рыжую. Такую, чтобы домовой возненавидел сразу и стал ее мучить. Корову жалко было, но Аксинье себя было еще жальче. Домовой, конечно, взбеленился, разозлился, корова мычала, плакала, а он чуть ли не на хребте у нее по ночам катался.
И вот прилетел змей, ударился об пол, Аксинья встретила его, приласкала, накормила и говорит грустно, со вздохом:
— Корову я новую взяла, а у нее молока нет. И хиреет на глазах. Может, больную подсунули?
Змей подумал, пока ел щи, глаза сверкнули золотым огнем.
— Нет, — говорит он. — Это у тебя домовой шалит. Корова не той масти, ему не нравится. Ты или продавай ее, а лучше — в отваре чертополоха веник вымочи и пройдись им в хлеву. Чертополох против нечисти — первое средство, приструнит.
Аксинья поохала, повздыхала, легли они спать, а наутро, как змей ушел, сделала, как он сказал. Но отвар не весь извела, оставила, и всю избу чертополохом увесила: и у двери, и у окон, и у печной заслонки.
Прилетел змей, кружит, внутрь попасть не может — злится, конечно. Упал у крыльца, ударился о землю — встал во весь рост, не человек вовсе, страшнее человека.
— Догадалась, — говорит. — Опомнилась!
Аксинья сидит в углу под иконами, метлу с чертополохом к себе прижимает, трясется.
А нечистый снаружи ходит, то в любви клянется, то золото обещает, то грозит избу сжечь, Аксинью достать, живьем растерзать и разнести ее косточки во все стороны, чтобы мать родная собрать не могла.
Так и ходил, пока утром петухи не пропели, а как пришел час — плюнул на землю:
— Вот как ты мне отплатила за добро и совет! Так оставайся одна со своими колючками!
Сказал — и исчез. И корова в хлеву умерла в тот же миг.
На земле с той поры пятно сухое осталось, ничего не растет, кошки и крысы обходят стороной. А у Аксиньи — пол головы седые и улыбка странная стала. Скажет кто при ней про пеструю корову — так сначала смеется, а потом плачет, слезами заливается, до икоты, пока кто над ней молитву не прочитает. Так и жила одна, пока не умерла от старости.
***
Дожди шли долго, дольше, чем следовало бы им идти в середине лета. Земля размокла, солнце то пряталось за тучами, и было холодно, как в начале осени, то выходило — и тогда от земли валил неприятный пар, от которого не просыхали толком ни волосы, ни белье, а в углах заводилась плесень.
Пахло дурно, и было муторно, от духоты голова тяжелела, по ночам Касе снились тягучие, липкие кошмары: то она тонула в болоте, то река, полноводная, чистая, вдруг заросла гниющей тиной, а потом полезли из воды мертвяки, утонувшие за год. Кася проснулась с колотящимся сердцем, долго вглядывалась в ночную темноту. Запах болота, гнилой воды, грибов, въелся в нос и выплыл вместе с Касей в душную, темную явь.
Река и правда зацвела. Девушки ходили купаться к Лешачихе — туда, где та разливалась в озерцо с песчаными берегами. Идти туда было неблизко, дальше, чем к березкам, но Кася видела там и Петру, и Ждану, и даже старика Рыцу разок — не поленился, доковылял. Вода в озере казалась темной от торфа, но не цвела и не воняла, а еще даже в эту страшную духоту оставалась холодной из-за бьющих на дне ключей.
И дорога до озера была красивая: сначала по полям, потом по лесу, хочешь — цветов наберешь, хочешь — ягод, когда пойдут. Вот так Кася однажды утром и шла с озера с подругами, сушила волосы, поотстала, потому что собирала раннюю чернику, водянистую еще, и поглядывала, не попадутся ли грибы, а у полей встретила Сенечку.
Кася не видела его с зимы, только издалека — так и не нашла повода зайти к Оксане в гости. Без тяжелой одежды, в простой своей рубахе и великоватых портках Сеня казался нескладным, как длиннолапый щенок-подросток. На голове у него была шапка, старая, с дырками, больше Сенечкиной головы и потому наезжающая на брови. Сеня поправлял ее и деловито хмыкал.
Увидев Касю, он застыл и как будто бы побледнел слегка.
— Здравствуй Сеня, — сказала Кася ласково.
— Здрасьте, госпожа Катаржина, — пробормотал мальчишка себе под нос.